«У вас есть право выйти в коридор»

8 октября, Советский райсуд Красноярска. Всё тот же герб на стене и флаг у стены, на подоконниках фикусы и монстера, да и лично сама эта судья уже не в первый раз продлевает срок содержания под стражей Никите Уварову. К самому суду, процедурам — никаких вопросов, всё по заведенному порядку и всё по плану, без сбоев и сюрпризов.

Ничего нового, снова продление на два месяца, и я — о лирике.

Прежде лишь краткая справка об Уварове, главном фигуранте дела канских подростков, кинутом в тюрьму в 14 лет. За две недели до СВО трибунал приговорил его к пяти годам, срок он отсидел, но выйти Никите не дали — предъявив обвинения еще в двух «преступлениях против основ конституционного строя и безопасности государства экстремистской направленности». Ему грозит еще до 8 лет.

И вот, как обычно, Анна Уварова, мать Никиты, остается в коридоре суда и ждет вызова. Следователь (районного подразделения красноярского главка СК) изначально назначила Анну свидетелем. Причем обвинения. Как мать может свидетельствовать на стороне обвинения против сына? Впрочем, чего только не бывало.

Они не разговаривали уже почти год. Ну как не разговаривали — пытались. Именно на судах по мере пресечения конвой иногда позволял им перебрасываться парой слов. Не звери же, в конце концов. Да и у зверей — что может быть страшней медведицы, если встать между ней и ее медвежонком?

Правда, если даже конвой давал слабину, а следователь — молодая девушка с хвостиком на резинке (я о прическе) и тихим голосом — при том присутствовала, то она тут же вмешивалась, напоминая матери и сыну о запрете.

Единственный раз родным (матери, ее сестре и крестной матери Никиты и его брату) дали более-менее поговорить на первом суде, избиравшем меру пресечения. Тогда Никиту привозили и увозили персонально сотрудники ФСБ в штатском. А все остальные службы (они были тут, в форме, с шевронами) и сама следователь, естественно, лишь наблюдали, даже не пытаясь вмешиваться.

И вот на последнем суде, 8 октября, Анну вызывают из коридора уже под конец заседания. Она отвечает на вопросы, ей разрешено остаться в зале, и она садится на ближний к аквариуму с сыном стул.

Анна оглядывает сына, видит на нем теплую одежду, недавно купленную ею и присланную в тюрьму посылкой, — у нас уже начинается зима, в регионе много где прошел первый снег. Но ботинки на сыне летние.

Судья тем временем удаляется на десять минут (перед оглашением постановления), и во время этого перерыва Никита успевает полушепотом на недоуменные взгляды матери пояснить, что обувь не пропустили из-за супинаторов. Анна в расстройстве (потом расскажет, что обследовала ботинки, как могла, и их присутствия там не нашла, кто ж знал, что надо было с металлоискателем). В общем, негромко и всего пара реплик.

Но следователь не дремлет и напоминает, что общение им запрещено.

Никита из аквариума спрашивает адвоката:

— А не со свидетелем можно общаться?

Анна поддерживает его вопрос к адвокату:

— Я свидетель — со мной нельзя, а с братом ему тоже нельзя (брат Максим здесь, находится в зале. — А. Т.)? Как вообще положено по праву?

И тут сзади громко и внушительно подает голос конвойный (они за нашими, всех здесь присутствующих, спинами, их трое, двое сержантов и один в той же темно-синей форме, но без рукавов и погон):

— У вас есть право выйти в коридор.

И добавляет после паузы:

— Сейчас не судебное заседание идет. Как начнется, можете зайти. Если вас что-то не устраивает.

Анна:

— Я задала вопрос.

— Я вам ответил.

— Я задала вопрос не вам… И да, меня всё не устраивает.

— Выйдите в коридор.

Государство в лице следователя или конвойного пытается вмешаться в биологию, физиологию, в то, что никак не в их сфере компетенции. Мать с сыном связывает нечто не по профилю государства. И физические, и биологические законы и константы в Думе не принимаются, они просто есть, это данность, она не отменяема. Мать и сын не могут противостоять своей биологической связи, как бы этого государству в данном случае ни хотелось. Ну невозможно посадить свет в тюрьму. Или воздух, небо. Так и мать не властна над своими чувствами к сыну, и сын не властен. А Никита, насколько вижу, неплохой сын.

И Никита вмешивается, пытается из аквариума защитить мать, хотя спустя уже несколько минут ему с этими конвойными оставаться наедине:

— У вас юридическое образование есть так отвечать?

— Да, юридическое, представляешь?!

— Да, похоже.

И перед этим Никиту тоже почти вывели из себя, когда он с разрешения судьи задает пару вопросов следователю, и той приходится отвечать.

Поясню, что и в этот раз, настаивая на содержании Уварова в тюрьме (постановление о возбуждении перед судом соответствующего ходатайства согласовано руководителем красноярского главка СК генералом Ереминым), следователь по-прежнему говорила, что «Уваров и его преступные действия поддерживаются лицами, покинувшими РФ и проживающими за границей. С учетом этого и резонанса настоящего уголовного дела, большого уровня поддержки, оказываемой Уварову оппозиционными силами, он может — при применении иной меры пресечения — принять меры к сокрытию следов совершенного преступления, давлению на свидетелей…». И Никита спрашивает следователя: о каком резонансе она говорит, если сам СК публикует пресс-релизы с видео о его деле, а потом телеграм-каналы это и репостят? Сами запускают волну, а потом это и служит доводом для его содержания в темнице — ловко.

Ну а потом Никита уже чуть не на грани нервного срыва, когда начинает допытываться, почему следователь пишет в своих бумагах, что его близкие поддерживают его преступную деятельность. «Откуда вы это взяли про моих близких?» Следователь не находится. Что-то говорит, но, на мой взгляд, неубедительно. Ну а конвойный — вероятно, по простоте душевной — как раз и выражает всё то, что другие представители государства в этом деле не могут облечь в столь чеканную формулу. Близкие, родные, да все вы — у вас есть право выйти в коридор. Занять согласованное и одобренное место в пространстве. И не отсвечивать.