Крест завоевателя

Российская (…) [военная операция] против Украины по большинству параметров — продолжительности, интенсивности — превратилась в один из самых масштабных межгосударственных конфликтов, случившихся со времен Второй мировой войны. Сотни военных экспертов и аналитиков изучают ее особенности и пытаются осмыслить уроки, которые могли бы быть учтены в будущем. Мои знания не позволяют компетентно рассуждать об этом, но я хотел бы обратиться к истории ХХ века и отметить три существенные новации, которые случились за последние сто с небольшим лет в экономике и политике войны.

На протяжении тысяч лет войны являлись не только инструментом приобретения территорий или сведения счетов с геополитическими противниками, но и средством грабежа захваченных стран, которые теряли огромные богатства или становились данниками победителя. В античную эпоху стоило отметить Иудейскую войну, по итогу которой римляне, разграбившие Иерусалим и разрушившие Второй храм, столь обогатились, что, согласно Иосифу Флавию, «добычей все солдаты были так нагружены, что в Сирии золото упало в цене наполовину против прежнего» (а на часть трофеев императоры построили в Риме знаменитый Колизей) (см. сноску 1). Три десятилетия спустя Траян, победив правителя Дакии, вывез в Рим около 160 т золота, что позволило на несколько лет отменить налоги для граждан империи и провести торжества, длившиеся более четырех месяцев (см. сноску 2). Огромная добыча попала в руки арабов после захвата ими Ктесифона в 637 г. (всадники получили добычу по 36–40 кг серебра на каждого, пехотинцы — втрое меньше (см. сноску 3), а монголам большая удача улыбнулась с захватом Багдада в 1258-м. Крестоносцы после «дружеского визита» в Константинополь в 1204 г. вывезли из города в 20 раз больше серебра, чем ежегодно собиралось в качестве податей во Франции или Англии (см. сноску 4). Но, разумеется, ничто не может сравниться с итогами испанского завоевания мезоамериканских империй, в результате которого в Европу было доставлено такое количество золота, которое спровоцировало знаменитую «революцию цен», полностью изменив пропорции обмена на континенте (см. сноску 5). Многие из этих побед в долгосрочной перспективе приводили к пресыщению и последующему упадку успешных военных империй — но так или иначе сложно отрицать, что долгие века победоносная война могла приносить намного бóльшие доходы, чем затраты на нее. В новой истории — если не вспоминать британских успехов в Индии — можно встретить примеры невиданного обогащения даже в результате внутриевропейских войн: достаточно указать на Франко-Прусскую войну 1870–1871 гг., когда после разгрома армии Наполеона III и крушения монархии Франция выплатила (в рекордно короткий срок) контрибуцию в 5 млрд золотых франков (или 46,7 млн тройских унций [1,43 тыс. т] золота, рыночная цена которого составляет $196 млрд, согласно котировкам на 1 октября 2026 г.) (см. сноску 6).

Однако именно в ХХ веке — причем уже в первой его трети — это правило «дало сбой». Первая мировая война затянулась на четыре с небольшим года, унеся жизни около 20 млн человек и нанеся воюющим странам колоссальные разрушения.

В результате, когда война закончилась, комиссии по репарациям, основываясь на приблизительном подсчете убытков, рекомендовали взыскать с Германии (по т.н. «лондонскому графику» 1921 г.) 132 млрд золотых марок (1,49 млрд тройских унций золота, или $6,26 трлн в современных ценах) (см. сноску 7). Эта сумма превышает текущие суммарные золотые резервы всех центральных банков мира и, естественно, оказалась для Германии неподъемной. После нескольких реструктуризаций репарации были выплачены всего на 1/6 (и то во многом за счет кредитов, по которым Германия затем объявила дефолт) (см. сноску 8). Тяжесть репараций и возмущение этой кабалой стали одной из причин германского реваншизма, прихода нацистов к власти и Второй мировой войны.

Итоги нового военного конфликта оказались еще печальнее: число жертв увеличилось более чем втрое, разрушения затронули в шесть раз большую территорию, мир стал свидетелем самого крупного в истории методичного геноцида. За счет репараций побежденной в очередной раз Германии Советский Союз, чья экономика пострадала в годы войны в наибольшей мере (прямые материальные потери были оценены в 679 млрд рублей в государственных ценах 1941 г. (см. сноску 9), что соответствует $12,4 трлн в наши дни, согласно ранее применявшимся нами методам пересчета), компенсировал менее 12,5% своих потерь 10 (и то лишь материальных, так как цену десятков миллионов жизней никто не считал). При этом, например, Соединенные Штаты, которые, хотя и добились в ходе войны серьезного экономического роста, тоже понесли существенные людские и материальные потери, не только не получили никакой материальной «сатисфакции», но и вынуждены были предоставить побежденной Германии многомиллиардные кредиты в рамках «плана Маршалла» для восстановления ее экономики.

В дальнейшем военные предприятия обходились самым разным странам всё дороже, и даже в случае их относительного успеха ни о каких значительных выгодах не могло идти и речи. Коалиции великих держав, участвовавшей в операции по освобождению Кувейта в 1991 г., не причиталось никаких репараций (Ирак за тридцать лет выплатил $52,4 млрд правительству Кувейта, но не участникам «Бури в пустыни»). Следующая война США и их союзников против Ирака, начавшаяся в 2003 г. и закончившаяся фактической оккупацией одной из самых богатых нефтью стран мира, обошлась Америке в сумму от $1,64 до $2,89 трлн, в то время как марионеточное иракское правительство сохранило полный экономический суверенитет (см. сноску 11). В завершение можно напомнить о продолжающейся войне США с Ираном, которая не только обошлась Вашингтону почти в $40 млрд прямых военных издержек, но и порождает серьезные нарушения глобальных поставок нефти и нефтепродуктов, чреватые ощутимыми экономическими последствиями для ведущих западных стран.

Подводя итог этой части статьи, я повторю свой первый тезис: в начале ХХ века мир столкнулся с ситуацией, когда цена ведения войны и наносимый военными действиями прямой и продолжающийся ущерб оказываются настолько значительными, что любые репарации или изъятие активов побежденной стороны не способны их возместить, — не говоря о том, чтобы обеспечить победителям существенные материальные выгоды. При этом если по результатам Первой мировой войны страны Антанты и их союзники вполне серьезно рассчитывали на продолжение давно существовавшей практики и лишь по ходу дела убедились в несостоятельности своих ожиданий, то итоги Второй мировой изначально не предполагали даже частичного возмещения потерь, а в конфликтах второй половины столетия сам фактор военной добычи даже перестал рассматриваться как значимый.

Российская (…) [военная операция] в Украине является продолжением этого ряда: каждый квадратный километр украинской территории de facto обходится в среднем в 40 раз дороже такого же участка земли в пределах Европейской части Российской Федерации (см. сноску 12), что делает *** экономически бессмысленной; в той же мере я бы не советовал тем, кто убежден в победе Украины, что любой военный успех Киева принесет ему репарации, превосходящие сумму арестованных валютных резервов Банка России, большая часть которых ко времени заключения перемирия по той или иной схеме будет потрачена на поддержание обороноспособности Украины в годы конфликта. Иначе говоря, в ХХ веке стало понятно, что война — сколь бы успешной она ни была — не может более считаться экономически выгодным предприятием даже для победителя в ней.

II.

В самые разные исторические эпохи войны были инструментом строительства империй, величие которых, прежде всего, определялось их территорией. Причина понятна: во времена, когда плодородные земли и редкие ресурсы выступали главной ценностью, захват новых владений оставался рациональной задачей. Россия навсегда осталась в истории как империя, контролировавшая самые значительные территории на протяжении самого долгого времени (см. сноску 13). При этом экспансия была для центрального правительства весьма эффективной: начиная с XVI века большая часть экспорта обеспечивалась покоренными территориями (для описания хозяйства Сибири даже ввели специальный термин — «зоологическая экономика» (см. сноску 14), что остается справедливым вплоть до наших дней (по проведенным мной и В. Зубовым, бывшим губернатором Красноярского края, подсчетам, от 68 до 72% российского экспорта до начала *** составляли товары, добытые или первично переработанные в Сибири (см. сноску 15). Модель развития многих великих держав была схожей: огромные поступления доходов и товаров из колоний обеспечивались крайне низкими затратами сил и средств: Н. Фергюсон в своей знаменитой книге о Британской империи подчеркивает, что на пике ее расцвета в конце викторианской эпохи власть над 32,4 млн кв. км территории обеспечивалась не более чем… 120 тысячами солдат регулярной армии (см. сноску 16).

Такое положение вещей обусловливалось одним важным обстоятельством: готовностью покоренных народов подчиняться. Да, восстания и мятежи случались во все времена, но ни одна европейская империя до ХХ века не потерпела поражения в борьбе с неевропейскими противниками (революции в Америках были европейскими по своей природе). Всё изменилось после Первой мировой войны. Колонии были либо оставлены добровольно, либо потеряны в кровопролитной борьбе: Франция потеряла около 50 тыс. человек при попытках удержать Индокитай и не менее 28 тыс. — в Алжире; Голландия потеряла около 8 тыс. человек в Индонезии, а Португалия — до 10 тыс. в Анголе и Мозамбике. США, попытавшиеся сохранить марионеточное правительство во Вьетнаме, оставили в стране 58 тыс. убитых, а СССР в Афганистане — около 16 тыс. При этом ни одна из этих территорий не подчинилась имперским метрополиям. Позднее,

Этот сюжет является, на мой взгляд, одной из важнейших перемен, которые случились в военной сфере за последние сто лет: одновременно проявились два тренда, которые можно назвать «крестом завоевателя», — с одной стороны, готовность периферийного населения сопротивляться (в том числе, и с использованием суицидальных технологий) привела к резкому увеличению цены войны; с другой стороны, снижение сравнительной ценности ресурсов по отношению к технологиям производства и инновационным талантам драматически снизила ценность территориальных приобретений.

Выдающийся британский историк Э. Хобсбаум считал невозможность установления контроля над периферийными территориями важнейшим изменением, происшедшим в военной практике в прошлом столетии (см. сноску 17), и с ним сложно не согласиться. Причина этого состоит в том, что сегодня часто называют пробуждением идентичности: если в прежние эпохи исход войн часто определялся способностями полководцев и доверием армий и населения к своим вождям, то сейчас упорство сопротивления обусловлено стремлением народа или группы к выживанию именно в своем собственном качестве. Самые сложные конфликты такого рода — как, например, на Ближнем Востоке — только подтверждают этот тезис.

Если до начала ХХ века война была эффективным инструментом строительства многих великих держав, то с начала Первой мировой войны и до начала 1960-х годов она выступала главной причиной их дезинтеграции (как стихийной в случае краха империй из-за военных поражений, так и планомерной в случае их роспуска из-за чрезмерности военных расходов). В последние же шестьдесят лет войны превратились в средство создания и укрепления национальной идентичности — когда та или иная страна прибегает к этому методу, можно не сомневаться в том, что она в итоге создаст из недооцененного противника полноценную нацию (как это произошло в странах бывшей Югославии, Эритрее, Курдистане и происходит в той же Украине). Строительство наднациональных и многонациональных структур в новой ситуации может происходить лишь мирным интеграционным путем — и тут диаметрально противоположные траектории эволюции США и ЕС говорят сами за себя (см. сноску 18). Всё это означает, что на протяжении ХХ века война — даже на первый взгляд победоносная — перестала быть инструментом длительного контроля над захваченными территориями и покоренными народами.

III.

Однако есть и третье — вероятно, самое важное и уж наверняка самое неожиданное — изменение, которое также случилось в ХХ веке и которое становится сегодня всё очевиднее. Речь идет о роли войны в экономическом развитии и технологическом прогрессе воюющих (или потенциально вовлеченных в конфликты) стран.

В течение всей истории оружие воплощало в себе все высшие достижения технологий и человеческого гения. Самыми прочными конструкциями в древние времена были городские стены, а не дома или храмы; лучшая сталь шла не на плуги, а на мечи, сабли и доспехи; римские дороги, направление которых повторяют европейские хайвеи, строились для легионов, а не паломников; катапульты и греческий огонь, ставшие одними из самых сложных изобретений античности, вообще не употреблялись в гражданских целях. Римские оружейные мануфактуры и Венецианский арсенал стали прообразами промышленных предприятий Нового времени. Огнестрельное оружие также было создано не для увеселительной охоты. Эпоха индустриализации принесла в данный процесс огромную новизну: военные технологии стали уже не только применяться в гражданской сфере как таковые (например, как порох в горном деле), но и создавать новые отрасли. Классическими примерами могут служить реактивный двигатель, впервые почти одновременно серийно примененный в США и Германии для Bell P-59 Airacomet и Messer-schmitt Me.262 и уже через десять лет начавший использоваться на пассажирском De Havilland Comet. За ним последовали ракетные технологии (от V-1 к космическим запускам, выводящим на орбиту спутники связи); цифровые компьютерные вычисления, начало которых положила система SAGE в конце 1940-х и которые воплотились сейчас в миллиардах персональных девайсов самого разного типа; микросхемы, впервые использованные в баллистической ракете Minuteman-1 в 1960 г.; интернет, возникший из финансировавшейся Пентагоном региональной сети ARPANET в конце 1960-х; GPS, впервые примененный американскими ВМС в 1973 г., и т.д.

Технологические прорывы, которые делались в военной сфере, не случайны: правительства в ХХ веке выделяли на военные цели огромные средства и разработчики ни в чем не нуждались. В результате на пике холодной войны — в середине 1960-х годов — американское правительство финансировало 67% всех R&D в стране, а до 1963 г. Пентагон был единственным в мире заказчиком микросхем, покупавшим все выпускавшиеся образцы.

Использование первоначально военных технологий в гражданской сфере начиная с 1970-х годов во многом обусловило формирование современной высокотехнологичной и информационной экономики — и стало более весомой причиной поражения СССР в глобальном противостоянии двух систем, чем истощение Москвы гонкой вооружений. В стремлении коммерциализировать новые технологии бизнес делал их максимально доступными потребителям, что постоянно ускоряло темп нововведений и позволяло снижать цены, в то время как в странах советского блока отсутствие рыночных механизмов замыкало инновации в ВПК. Более того: до поры до времени подобная проблема имелась и в США — к концу 1970-х у федеральных ведомств скопилось около 28 тыс. патентов, лишь 5% из которых имели коммерческие лицензии, а потенциально заинтересованным пользователям противостояли 26 различных ведомственных регламентов. Принятие закона Бэя-Доула (Patent and Trade-mark Law Amendments Act от 12 декабря 1980 г.) позволило разработчикам восьми технологий оформлять патенты на изобретения на свое имя, даже если они стали результатом работ по заказу государства на правительственные гранты. С этого момента переток технологий из военного сектора в гражданский (его обычно называют Spin-Off) ускорился настолько, что гражданские отрасли сначала превратились в независимый источник технологических инноваций, а с началом dot.com бума 1990-х оказались еще и самодостаточными инвесторами в прорывные технологии.

Однако конец 1980-х стал не только временем «слива» технологий из военного сектора в гражданский, но и временем резкого сокращения военных бюджетов на фоне глобального разоружения. Уже в 1992 г. Дж. Элик, Л. Брэнскомб и их коллеги из Harvard Business School опубликовали свою эпохальную книгу Beyond Spin-off (см. сноску 19), где отметили, что новой эпохе соответствует обратный переток технологии — из гражданского сектора в военный (ныне известный как Spin-оn).

В последние десятилетия этот тренд стал очевидным и воспринимается как нечто естественное. Доля исследований и разработок, проводимых по заказам Пентагона, сократилась в США до менее чем 9%, а доля американских военных в мировых закупках компьютерных чипов не достигает и 1%. На многочисленных примерах — от дронов, впервые появившихся чуть ли не как детские игрушки, до спутниковой связи, ставшей следствием коммерческого освоения космоса, не говоря уже про искусственный интеллект, — мы видим, как коммерческие инновации начинают использоваться в военной сфере и радикально меняют ход современной войны, делая бессмысленной дорогую и неэффективную технику, доминировавшую на поле боя еще пару десятилетий назад.

Сегодня военные начинают прямо заимствовать у гражданских разработчиков — система Starshield является доработанной для нужд американских военных Starlink, а Пентагон еще десять лет назад открыл в Кремниевой долине свое представительство для максимально быстрого заключения контрактов и покупки новейших продуктов и разработок, а Китай в 2015 г. одобрил национальную стратегию Military-civil fusion (см. сноску 20) для быстрейшего освоения НОАК технологий, созданных в частном секторе.

(в современной Российской Федерации эту линию развития принято называть «диверсификацией»). Буквально пару недель назад М. Мишустин, поздравляя работников ВПК с профессиональным праздником, подчеркнул: «Особой благодарности заслуживают успехи комплекса в сфере диверсификации: созданные вами гражданские технологии, новейшие материалы и оборудование активно применяются в энергетике, медицине, транспорте и космонавтике». В этом есть сомнения — незадолго до данных поздравлений стало известно, что ни один из 16 спутников второй партии «Рассвет», запущенных 19 июля 2026 г. как конкуренты Starlink, не смог подняться на целевую рабочую орбиту. В результате вместо того, чтобы развивать гражданские технологии и отрасли, российское руководство преследует разработчиков военных технологий, подозревая их в государственной измене, и живет иллюзиями о том, что вливаемые в ВПК сотни миллиардов рублей когда-то обернутся комплексным развитием российского народного хозяйства.

Становление ВПК как центра технологических исследований в первой половине ХХ века стало апофеозом той концентрации усилий на развитии средств ведения войны, которая была присуща многим прежним эпохам — и в условиях массового индустриального общества оно породило тот Spin-оff, который характеризовал западные экономики времен холодной войны. В Советском Союзе его эффект был намного более ограниченным и снижался по мере того, как процесс распространялся от производства оборудования (в том числе, например, самолетов) на потребительские товары. Не сумев скопировать успехи Запада во времена Госплана, советские по образу мышления люди убеждают себя, что могут сделать это сейчас (приблизительно так, как М. Орешкин говорит о восстановлении плановой системы на базе современных вычислительных технологий), совершенно не понимая того, что эпоха, когда это могло считаться нужным, давно ушла. Расцвет Spin-оn имеет огромное значение, прежде всего, потому, что указывает: за пределами ХХ века военный сектор экономики — даже самой развитой — не обеспечивает технологическое развитие, а выступает потребителем достижений гражданских отраслей.

***

Я прекрасно понимаю, что во многое из сказанного сложно поверить — настолько сильны в нас традиционные стереотипы. Однако практически всё из сказанного мы видим в сегодняшней жизни чуть ли не каждый день: триумфальная война США против С. Хусейна в 2003 г. принесла стране гигантские убытки, никак не обогатив американцев ни дешевой нефтью (как раз с тех лет она и стала уверенно дорожать), ни богатыми репарациями. С тех пор великие державы и их союзники терпят от комбатантов одно поражение за другим: Соединенные Штаты в панике эвакуировали свои войска и коллаборантов из Афганистана; Россия проиграла исламистам войну за сохранение у власти Б. Асада в Сирии, а королевская армия Саудовской Аравии бежит от хуситских орд. Война, которая в конце XIX века была главным — и доведенным до совершенства — аргументом великих империй, к началу XXI столетия стала противоестественным явлением, не несущим никакой экономической выгоды, как прямой, так и косвенной, а сами империи, за исключением последней, остались в прошлом.

Не осознав тех перемен, которые случились за это время, мы снова и снова будем «вляпываться» в историю, пока наша страна не останется лишь ее пыльным и мертвым артефактом…

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».