«По шкале оценок ученых Ландау (высшими оценками в ней были "0,5", самой низкой "5") он считал себя троечником»

7 октября 2003 г. Вторник

С Виталием Лазаревичем мы знакомы давно. Впервые услышал я его в лектории Политехнического музея, где он прочёл блестящую лекцию об экспериментальной проверке общей теории относительности. До сих пор помню его слова, что это неправда, будто невозможно пересчитать, сколько звезд на небе. В нашей Галактике известно уже около ста миллиардов звезд (сейчас, наверное, куда больше). Но все, что за ее пределами, в Метагалактике, действительно трудно поддается подсчету. И еще запомнилось (правда, не помню, с какой физической ситуацией соотнесенное): «Знаете, почему у нас нет хороших комедий? Потому что невозможно рассмешить двенадцать инстанций подряд».

К тому времени в его научной копилке были уже разработка квантовой теории эффекта Вавилова-Черенкова, весомый вклад в изучение проблем управляемой термоядерной реакции, создание вместе с Ландау феноменологической теории сверхпроводимости, исходя из которой была развита теория сверхпроводящих сплавов — знаменитая ГЛАГ(Гинзбург, Ландау, Абрикосов, Горьков).

Потом, готовя его публикации в «Известиях», познакомился с ним поближе как с личностью — яркой, парадоксальной, беспощадной в отстаивании своих взглядов. Он мог, например, на вопрос журналиста «на грани фола», требующий максимальной откровенности, ответить именно на пределе искренности, но тут же спросить: «А как вы лично отвечаете на этот вопрос перед своей совестью?».

Словом, когда в ночь перед Рождеством 2003 года мы у нас, в «Новой газете», гадали на кофейной гуще, кто может стать нынче новым нобелевским лауреатом в России, на чистом листе я написал его фамилию. Предсказание сбылось сегодня.

Я сразу его поздравил. Он поблагодарил и заметил: «А Вы знаете, я уже получил поздравления от коллег со всей страны, да и, пожалуй, со всего света. Но от журналистской братии Ваше — самое первое. Будете требовать права первой ночи?» — «Буду!» — неожиданно для самого себя выпалил я. Виталий Лазаревич рассмеялся: «Ну так задавайте свой первый вопрос».

— На днях раскрываю популярную газету, и на странице вопросов и ответов, раньше служившей просветительным целям, девица из г. Дедовска спрашивает: «Слышала, уже научились записывать тонкую энергию денег с целью их привлечения. Можно ли применить это на практике?». Ответ впечатляет: если «разработанный учеными» магический кристалл поместить в медальон и носить на груди, то «он, как магнит, начинает притягивать к себе деньги, богатство и удачу». Тут же услужливо — телефон, сайт в интернете.

Вопрос экспромтом. Весьма топорный — через пень колоду. Просто чтобы завязать узелок на последующий «нобелевский» диалог. Но неожиданно для меня В.Л. отвечает очень серьёзно.

— И подобной чушью заполняются рекламные страницы самых многотиражных газет, телеэкраны, эфир, интернет! Бизнес на оболванивании народа стал одним из самых доходных. В нем крутятся очень большие деньги. Попробуйте перекрыть эту золотую жилу — ничего не выйдет. Я вот пытался убедить «Известия», подписчиком которых являюсь чуть ли не с их рождения, не печатать астрологические прогнозы. И что же? Трое редакторов газеты сменились, а фотография весьма довольной жизнью дамы, учащей сотни тысяч читателей, как жить в соответствии с расположением зодиакальных созвездий, остается инвариантной константой последней газетной страницы. Мне объясняют: такова воля читателей. Если уж это и воля читателей, то оболваненных до предела!

— Есть известный афоризм: плюрализм в разных головах — это демократия, а плюрализм в одной голове — это уже шизофрения…

— Тут дело в том, что научное мировоззрение опирается на строгую доказательность, на убедительные данные эксперимента. Гуманные, высоконравственные начала могут быть запрограммированы как в религиозных, так и в светских принципах. Но надо понимать: и там, и там могут таиться и агрессивные потенции. Это демонстрирует и история религии с ее крестовыми походами, кострами святой инквизиции (в одной только Испании за первые 18 лет существования инквизиции были заживо сожжены 10 220 человек); и история государств — с бухенвальдами и освенцимами в фашистской Германии. Не следует, впрочем, идеализировать и другие государственные машины жестокого XX века или представлять, будто одни религии были человечнее других, когда наступал час не пробуждать веру словом божьим, а насаждать ее огнем и мечом. Одинаково страшен фанатизм как государственный, так и религиозный.

— Вы помянули жестокость XX века. Как нам не повторить его печальный опыт в веке XXI-м?

— Если речь идет о России, надо во что бы то ни стало сохранить и укрепить в нашей многонациональной, многоконфессиональной стране равновесие, разнонаправленных интересов, убеждений, верований; взрастить из этого равновесия демократическое гражданское общество, где делается все, чтобы не дать вырваться на свободу животным, агрессивным страстям, стремлению подавлять инакомыслие, тоталитарно властвовать над людьми.

Толерантность крайне необходима в такой сложной, противоречивой, многофакторной системе, какой сегодня является Россия, уже отчалившая от тоталитаризма, но еще не достигшая берега всесторонне развитого гражданского общества. И, пожалуй, особо опасны эти шаги тем, что они делаются в условиях сегодняшнего усиления власти тьмы, агрессивного невежества, лженауки над умами.

Все это, конечно, нисколько не исключает и не принижает нашей напряженной духовной жизни. Но все же лишний раз подтверждает прочность краеугольных камней. И если невежественно посягать на краеугольные камни науки, так ведь скоро можно дойти и до того, что какой-либо Октябрьский или Басманный суд примет к рассмотрению иск против сэра Исаака Ньютона, лежащего в усыпальнице великих людей Британии — Вестминстерском аббатстве.

— Уже есть такой иск: «Ученица 5-го класса Маша Шухерман подала в суд на законы Ньютона. Эти законы нарушают ее права свободно перемещаться в пространстве». Правда, пока еще этот иск — только на сайте анекдотов.

— Как относитесь к обрушившейся на Вас славе?

— Спокойно. У меня ведь уже были и Ленинская, и Ломоносовская, и Мандельштамовская премии. И избрание иностранным членом девяти академий мира, в том числе американской Национальной академии наук и Лондонского Королевского общества.

— Ваши научные занятия экстремально разномасштабны — от элементарных частиц до галактик. А как чисто по-человечески Вы чувствуете себя в окружающем мире? Как сопрягается ощущение своего дома, своего института с бесконечностью Вселенной?

— Разномасштабность научных интересов определяется единством самой физики. Когда начинают говорить о российской, американской или любой другой науке (Гитлер и его приближенные даже придумали «арийскую» и «еврейскую» физику), меня это просто возмущает. Это полнейшая чушь. Законы физики одинаково действуют на любой национальной почве, в любые века. Уточнялись, усложнялись модели научного отражения действительности. Но это вело людей все ближе и ближе к осознанию единой физической картины мира.

— Когда такая картина сформируется, теоретическая физика исчерпает себя?

— Вовсе нет. Поучительна ошибка английского физика Уильяма Томсона (Кельвина), который в канун ХХ века заявил, что в его науке все проблемы уже решены, остались два крохотных неясных облачка у горизонта. А из этих «крох» выросли потом теория относительности и квантовая механика!

К сожалению, многие учёные нынче впадают в те же заблуждения, что и их коллеги в канун века ХХ-го. Издающийся Институтом физики Великобритании журнал Physics World пару лет разослал 250 ученым мира, в том числе и мне, вопросник «Обзор мира физики за тысячелетие». Там был вопрос: «Как сказал Стивен Хокинг, вероятность то, что мы создадим полную теорию в ближайшие 20 лет, составляет 50 процентов. Согласны ли, что конец теоретической физики уже виден?». Я ответил, что, по моей оценке, эта вероятность составляет в лучшем случае всего один процент. Прогресс науки такой мощный, что я верю в ее силу, в ее будущее.

Сопряжение чувства своего дома и восприятия Вселенной как чего-то всевышнего в мире близко к пониманию религии. У Эйнштейна это называлось космическим религиозным чувством. Его ответ на вопрос, верит ли он в бога: «Я верю в бога Спинозы, который проявляет себя в гармонии всего сущего, но не в бога, который заботится о судьбе и действиях людей». А ведь бог Спинозы — природа. Что касается лично меня, то я в этом отношении более прозаичен. У меня космического религиозного чувства нет. Я убежденный атеист. Но к глубоко и искренне верующим людям отношусь с уважением. И даже немного завидую — им легче. «Блажен, кто верует…».

— У каждого человека всегда есть некий идеал, к которому, по его мнению, должно стремиться общество. Каков он у Вас? Где Ваш «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы? Ваша «Утопия» Томаса Мора?

— Что же касается идеалов… Когда-то я верил в идеалы коммунизма. Во время войны, в 1942 году, вступил в партию.

— Есть ли у нас надежда на какую-то нить Ариадны, которая может помочь выбраться из этого «лабиринта»?

— У моего однофамильца, но не родственника Александра Гинзбурга (Галич — это его псевдоним) есть такие стихи: «Бойся единственно только того, кто скажет: я знаю, как надо». Я не знаю. Разве что остается одна надежда — на порядочных людей, на их эстафету, воспроизводство и увеличение числа в следующих поколениях. Вот был такой физик, исключительно порядочный человек — Леонид Исаакович Мандельштам. Из его научной и человеческой школы вышли исключительно порядочные личности — академики Александр Александрович Андронов и Игорь Евгеньевич Тамм. Игоря Евгеньевича нет уже более тридцати лет, а его традиции и по сей день живы в созданном им отделе теоретической физики ФИАНа. Традиции порядочности.

— А ваши вкусы, увлечения за пределами науки?

— Художественную литературу, в общем, люблю. Я более или менее начитанный человек. Но сейчас и зрение похуже, и нет времени: работа, работа, работа. Являюсь редактором журнала «Успехи физических наук», слежу за новейшей физической и астрофизической литературой. Не успеваю даже газеты просматривать, хотя все время всем интересуюсь. К театру отношусь спокойно, нормально. Музыка? Совершенно немузыкален. Что касается оперы… Стоят люди и поют — я этого, как и Ландау, совершенно не воспринимаю.

— Опять эпатаж?

— Ну почему же? Я не меломан, не балетоман. У меня увлечения, хобби — самые обыкновенные. Очень любил рыбалку.

Люблю футбол. Я давний болельщик, хотя сам по себе человек неспортивный. В детстве, правда, гонял мяч, как и все мальчишки.

— За кого болеете?

— Вы знаете, сейчас за «Локомотив» у нас. А Вы?

— Ну мне сам бог велел за него же: стадион в Черкизове — за моими окнами, и я начинаю привыкать к новой традиции — салютам над ареной в честь команды Юрия Сёмина. Но вообще-то уже давно болею просто за отдельных футболистов: Яшина и Стрельцова, Бышовца и Мунтяна. А команда… Команда, которой давным-давно нет, с детства навсегда осталась одна. ЦДКА Боброва и Никанорова…

— … Гринина и Федотова. Да, это была команда, за которую стоило болеть!

— И в конце вопрос, навеянный повестью братьев Стругацких «Трудно быть богом»: трудно ли быть человеком в наш век, в нашей стране, в нашем мире?

— Человеком быть трудно. Но куда труднее, непоправимее, если в тебе есть разум и совесть, перестать быть человеком. Так было, есть, будет всегда. В любом веке. В любо й стране. В любом мире.

* * *

Сколько было у меня встреч с этим человеком! И до «нобелевского» диалога и после него. И очных — в известинском отделе науки, на его легендарном семинаре в ФИАНе, на «нобелевской лекции» для московских учителей. И телефонных. И каждая встреча, каждый разговор — как подарок: повезло жить во времени, в котором есть такие люди.