Дон Кихот: 400 лет на линии фронта

Роман Мигеля де Сервантеса «Дон Кихот» — самая издаваемая книга в истории после Библии и Корана. За четыре века издательской истории (с 1605 года) ее тираж в целом превысил миллиард экземпляров, ни одно художественное произведение сравниться с «Дон Кихотом» не может. Почему весь мир 400 лет читает роман о грустном романтичном идальго и зачем нам нужно именно сейчас перечитать его снова?

Первый роман о войне и мире

«Дон Кихот» — первый классический роман в истории мировой литературы. До Сервантеса европейские авторы работали с архетипами: герой либо побеждает, либо гибнет трагически, но он всегда цельный, противоречий в нем нет. Алонсо Кихано, как зовут героя роман, в течение сюжета меняется, спорит с самим собой, сомневается, его поступки противоречат словам, он ищет смыслы и истину. На страницах «Дон Кихота» родился психологический реализм. И это произошло за 250 лет до Толстого и Достоевского. Все, кто всерьез изучает литературу, начинают именно с этой книги.

Достоевский назвал «Дон Кихота» «высшим и величайшим словом из всех, произнесенных человеком», а самого героя считал воплощением жертвенной любви к человечеству. Если бы не было Дон Кихота, не было бы и князя Мышкина. Владимир Набоков, который читал в Гарварде специальный курс лекций о романе, считал книгу очень жестокой: автор и читатель смеются над человеком, которого постоянно бьют. Габриэль Гарсиа Маркес часто повторял: латиноамериканский магический реализм вырос из «Дон Кихота», где граница между реальным и воображаемым была размыта настолько, что миры жизни и смерти сплетены воедино. Кафка видел в Дон Кихоте человека, который создал собственного демона, который путешествует по миру по вымощенной благими намерениями дороге, которая, как мы знаем, неумолимо и исключительно ведет в ад. Каждый из великих писателей понял «Дон Кихота» по-своему, но это не помешало профессиональному жюри вынести свой вердикт.

А что своим романом хотел сказать сам Сервантес, написавший одновременно комедию, драму, книгу о любви и философский трактат, бездонный настолько, что разгадать замысел автора мир пытается даже спустя 420 лет после выхода первой книги?

«Кихотизм»: от тюрьмы до крови

Известно, что Сервантес начал писать «Дон Кихота» в тюремной камере. Эта история придает роману дополнительный колорит и героический окрас, но почему это важно на самом деле? Сервантес в тюрьме был дважды: сначала он провел пять лет в алжирском плену у берберийских пиратов (с 1575 по 1580 год), после того как был ранен и потерял подвижность левой руки в битве при Лепанто. А в 1597 году он попал в тюрьму уже на родине: власти андалусийской Севильи обвинили его в растрате казенных денег, которые он собирал как интендант флота. Именно в тесной и темной камере севильского замка он начинает писать роман, который принесет бессмертие его имени. Между двумя тюремными сроками — целая эпоха, вместившая в себя разочарование в мифе о великой имперской миссии испанского королевства, за который Сервантес расплатился одной рукой и пятью годами собственной жизни.

«Дон Кихот» с детства принято читать как комедию о романтичном и даже безобидном сумасшедшем старике, который топчется на месте истории, путая ветряные мельницы с великанами. Испанская филология XX века задала этому прочтению неожиданный поворот. Начиная с юбилея 1905 года, когда роману исполнилось триста лет, группа испанских интеллектуалов, остро переживших крах Испанской империи на рубеже XIX–XX веков, начала искать в тексте Сервантеса тайный политический смысл, который мог им позволить по-новому взглянуть на прошлое Испании, но что даже важнее — на будущее страны.

Дон Кихот для «поколения 98 года» олицетворял героический подвиг во имя идеи, славы, бессмертия.

В начале ХХ века Мигель де Унамуно формулирует первый и ключевой принцип нового политического учения: «Принести себя в жертву славе, вместо того чтобы пожертвовать ею ради себя самого, вот в чем глубинная сущность кихотизма и корень героизма». В своей книге «Жизнь Дон Кихота и Санчо» (1905) Унамуно буквально предлагает нации молиться о воскрешении рыцаря. В интерпретации Унамуно Дон Кихот становится новым испанским Христом, а кихотизм — испанской национальной религией. Оруженосец Санчо Панса в этой метафоре выступает в роли апостола, которому после смерти Дон Кихота суждено проповедовать основы кихотизма: веру в идеалы, жертвенность во имя идеи, героический подвиг во имя исторического бессмертия.

Идеи Мигеля де Унамуно методично развил испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет, который с своих «Размышлениях о Дон Кихоте» (1914 год) увидел героя нового времени, который живет в мире идей, фантазий, идеалов, совершая безумства ради благой идеи. Для Ортеги «кихотизм» — это внутренняя установка целой нации, которой нужны новая энергия, подвиг, вера и стремление к возвышенному идеалу, даже если он иррационален.

На первый взгляд невинный философский концепт родился в спорах декадентствующей интеллигенции во времена заката империи, потерявшей в 1898 году практически последние колонии и искавшей утешение в героическом самообразе и политическом мифе. Спустя 30 лет эта философия определит политический курс страны, история которой будет писаться кровью.

Дон Кихот на службе режима Франко

Испанские историки литературы — Хосе Мануэль Мартин Моран, Ферран Гальего, Педро Гарсия Мартин — в своих исследованиях детально описали, как в первое десятилетие правления Франко Дон Кихот стал тотемом политического режима. «Рыцарь печального образа», который на страницах романа безуспешно сражался с ветряными мельницами и нападал на безоружных сограждан, превратился в символ национального возрождения.

Сразу после гражданской войны, когда энтузиазм победителей еще не остыл, идальго из Ла-Манчи стал эмблемой «имперской воли». Католический священник, философ и один из идеологов режима Мануэль Гарсия Моренте на открытии учебного года в Университете Комплутенсе в 1942 году заявил, что завоевание Америки было «выражением глубочайшего порыва испанской души — порыва вовне, экстраверсии, как у Дон Кихота». Его мысль вскоре поспешил развить писатель и историк колумбийского происхождения Франсиско Хиль Товар, уверявший, что конкистадоры, как и Дон Кихот, «стремились творить добро на земле», поэтому Испании пришлось «поднять оружие, чтобы нести любовь». Роман Сервантеса читали тогда не как текст, а как политическую программу и гороскоп: сюжет и цитаты не разбирали, персонажа использовали как символ, а литературный маршрут Дон Кихота пытались разгадать в надежде увидеть место будущих подвигов. Кстати, Сервантес маршруты идальго Дон Кихота хитроумно скрыл — где и куда скачет он на своем коне, из романа не следует.

В 1939 году в Мадриде церемонией приведения к присяге членов Королевских академий руководил один из ближайших соратников Франсиско Франко, юрист, философ, министр изящных искусств Эухенио д'Орс. По его инициативе будущие академики клялись «служить Испанской империи» перед распятием, Евангелием и экземпляром «Дон Кихота», украшенным фалангистским ярмом и стрелами. Роман специально положили рядом с крестом — государство приравняло идальго с Богом, а его путь стал символом «освобождения» территорий, где на самом деле Дон Кихота никто не ждал.

Образ «освободителя», который несет традиционные ценности империи сквозь границы бывших колоний, пропагандистской машине Франко пришлось немного скорректировать в ноябре 1942 года, когда американские и британские войска высадились в Марокко и в Алжире. Операция «Факел» была первой крупной сухопутной кампанией союзников против нацистской Германии и фашистской Италии, режимам которых Франко открыто симпатизировал. Стало ясно, что Гитлер и Муссолини войну проигрывают, а значит, делать на них ставку дальше — политическое самоубийство. Риторика вокруг Дон Кихота в Испании сменилась стремительно. Глава Королевской испанской академии писатель Хосе Мария Пеман и другой голос франкизма, министр национального образования франкистской Испании Хосе Ибаньес Мартин, в угоду моменту сравнивавший Франко с Сервантесом, начали кроить новый образ. Теперь Дон Кихот, несущий любовь всему миру с помощью копья и меча, оказался непонятым странником, против которого вдруг ополчился весь мир, увидевший в нем агрессора, а не благородного рыцаря. «Испания окружена врагами, нас никто не понимает, не мы начинали эту войну» — главные политические нарративы того времени, надетые, словно доспехи, на плечи несчастного идальго.

Один и тот же литературный образ в эпоху Франко обслуживал сначала идею имперской экспансии, а затем миф об окруженной врагами, оболганной, но «правой в своем одиночестве» стране.

Что хотел сказать Сервантес?

Современные испанские историки и филологи, занимающиеся изучением «Дон Кихота», согласны в главном: франкистское прочтение романа было возможно только при полном игнорировании текста. Если внимательно читать сам роман, выясняется довольно неприятная вещь. Дон Кихот у Сервантеса — не романтичный благородный неудачник, а источник бед, жестокости и насилия, живущий в плену исторического мифа о древних рыцарях. Дон Кихот опасен для окружающих.

Он избивает погонщиков мулов, принимая их за похитителей принцессы. Он освобождает каторжников, но не потому, что верит в их невиновность, а потому, что абстрактная «свобода» соответствует его представлениям о рыцарской чести. Кстати, каторжники «в знак благодарности» забросали его камнями. Дон Кихот разорял постоялые дворы, калечил людей и скот, заставлял окружающих подыгрывать его бреду под страхом расправы.

Испанский литературовед Хосе Антонио Лопес Калье, посвятивший анализу романа несколько лет, в своей работе «Дон Кихот — не апофеоз торжества идеализма» (октябрь 2016 года) в пух и прах разбивает образ идальго-идеалиста, показывая истинный характер Дон Кихота. Идальго не стал смелее или щедрее от того, что взял в руки копье. Он стал опаснее. Теперь он просто разрушит мир.

Лорд Джордж Гордон Байрон однажды написал: «Дон Кихот» — великая книга, которая убила великий народ». Он имел в виду, что осмеяние рыцарского идеала стоило Испании воли и высокой самооценки. Если бы лорд Байрон дожил до 30-х годов ХХ века, он мог бы увидеть второе крушение империи: реставрация мифа привела к диктатуре, репрессиям и политической деградации. Впрочем, Сервантес тут совсем ни при чем, он просто хотел нас предупредить: опасен не отказ от рыцарского идеала, а попытка оживить архивный образ «великого прошлого» для решения политической задачи. Дистанция между героем и монстром невелика — как только политики начинают примерять миф к реальности, льется кровь.

Кремль и ветряные мельницы

Ведущий советский специалист по Сервантесу, филолог и испанист Всеволод Багно в книге «Дон Кихот» в России и русское донкихотство» рассказывает о том, как русская интеллигенция XIX века, начиная с Федора Достоевского, увидела в образе Дон Кихота «скрепу» и национальный архетип загадочной русской души: благородство, иррациональность поступков, готовность верить в мифы вопреки очевидности, неспособность отступить перед обстоятельствами, неумение признавать ошибки. Достоевский в «Дневнике писателя» прямо называет Дон Кихота «самой грустной из книг», но видит в истории идальго притчу о человеческом предназначении и «русской судьбе». Так литературный феномен Испании неожиданно превращается в доминанту культурной и общественной жизни России. Это воистину уникальный случай.

Российские философы и писатели проделали тот же путь от осмысления литературного образа к формату национального самосознания, что и испанские интеллектуалы «поколения 98-го года», только на полвека раньше и без диктатуры на выходе. Но сегодняшние российские идеологи решили пройти этим путем до конца. Воскресив идею «Третьего Рима», философы из «Царьграда» сегодня конструируют тот же концепт, что и их испанские коллеги 30-х годов прошлого века, строя в умах «отдельную цивилизацию», в основе которой лежит вычитанный ими в архивах миф о государстве-подвижнике, окруженном врагами и непонятом миром, миссия которого важнее жизни.

Термин «проективное чтение» применяется в отношении людей, которые не анализируют текст, а ищут в нем подтверждение уже готового образа. Философ и историк Ханна Арендт называла этот процесс «дефактуализацией истории», то есть вытеснением реальных фактов нужной интерпретацией. Испанские исследователи фиксируют множество примеров того, как миф о Дон Кихоте применялся в большой политике. Им одинаково успешно пользовались франкисты и фалангисты 1930–1940-х годов в Испании, сторонники Пиночета в Чили и Трампа в США, которые сейчас кричат Great Again (название страны можно вставить). Но нас больше интересует другой пример.

Дон Кихоту казалось, что он сражается со злым волшебником Фрестоном, который похитил его библиотеку. Идальго идет в атаку на ветряные мельницы, думая, что они — враги. Иногда в образе мельниц и великанов у политиков наших дней выступают англосаксы и «иноагенты», и обязательно какой-нибудь Сорос.

Верный оруженосец Санчо Панса сначала пытался образумить «начальника», который проиграл битву с мельницами: «Вот видите, ваша милость! Не говорил ли я, что это ветряные мельницы, а не великаны. Ведь это лишь тот не видит, у кого самого мельница в голове». Дон Кихот возражений не слышит, а Санчо при этом помнит — идальго обещал ему кресло губернатора «освобожденных земель». Так стоит ли спорить с начальником, если есть шанс подзаработать?

Но Дон Кихот проиграл. Да и могло ли быть иначе в ситуации, когда границы XVII века были для него важнее будущего? В конце романа идальго прозрел и понял, что потратил все силы зря, что он — не рыцарь, а мельницы — не великаны. В эту секунду Дон Кихот умер.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов»