Вместо ничего

Обычно эта сторона набережной Москвы-реки занята бегунами, медленно прогуливающимися парочками и веселой молодежью. Рядом парк, Новая Третьяковка, Музеон, детские площадки, кафешки. В выходные летом много музыки, шума, движения. Но в середине сентября всё изменилось: длинная плотная тихая очередь как по щелчку возникла однажды утром у подножия Крымского моста и быстро протянулась дальше и дальше за Петра и «Красный Октябрь» до самого храма Христа Спасителя. И так пять раз подряд, с восьми утра и до позднего вечера.

В Москву, пропутешествовав по всей России — от Чебоксар до Пскова и от Хабаровска до Владимира, — приехали мощи православного святого Спиридона Тримифунтского. Вернее, его правая десница. То есть рука.

В обычное время мощи святого хранятся в древнем храме Святого Спиридона на острове Корфу, куда их в середине XV века перевезли из Константинополя. Правая же десница каким-то не очень доподлинно известным образом попутешествовала по миру отдельно, и только полвека назад была отправлена из Рима туда же, на Корфу. А теперь вот усилиями Комиссии Русской православной церкви по развитию паломничества и принесению святынь, ряда коммерческих компаний и Фонда имени Иннокентия Сибирякова в очередной раз приехала в Москву.

До этого мощи Спиридона уже бывали тут в 2007, 2010 и 2018 годах. Заметно чаще, чем, например, мощи Николая Чудотворца или пояс Богородицы, к которым тоже выстраивались многокилометровые и многочасовые очереди. Трудно сказать точно, что является причиной такой регулярности. Возможно, то, что сам Спиридон, который при жизни был простым пастухом, считается святым, максимально близким к обычным людям и их повседневным чаяниям, а по некоторым преданиям, он до сих пор перемещается незаметно по планете и помогает страждущим. Если спросить «Гугл», о чем правильнее всего просить именно его, то выпадет: справедливость, жилье и работа.

Для москвичей, впрочем, как и для всех россиян, это всё сегодня крайне актуально. Но не только это. Еще отчетливо хочется спокойствия и предсказуемости, мира и понятного будущего, финансовой и любой иной стабильности.

Кто-то скажет, что правильнее и логичнее с этими желаниями было бы отправиться на проходившие параллельно в эти же дни парламентские выборы. Но от тех товарищей, что там были заявлены в потенциальные победители, ничего стабильного и мирного ждать в принципе не приходится, поэтому и очередь к Спиридону была и длиннее, и убедительнее любой очереди к любому избирательному участку. И, если честно, интереснее.

…Первое, что бросилось в глаза, так это то, что люди, собравшиеся поклониться Спиридону и о чем-то его попросить, очень, очень-очень отличаются от тех людей, которых было привычно видеть раньше, во время предыдущих стояний к мощам и святыням.

Тогда в очередях преобладали люди с явным бэкграундом регулярного посещения церкви, женщины средних лет и старше в длинном и платочках, мужчины с очень серьезными лицами, все в основном в не сильно яркой одежде, с покрытыми головами, молчаливые, сосредоточенные, крайне сконцентрированные на выполняемой миссии. Ну или так казалось.

Сейчас же здесь просто была вся Москва, как она есть: группки молодых людей, что-то вместе разглядывающих в смартфонах; мама с сыном-студентом в модных красных кроссовках и мама с двумя дочерями-подростками; явно семейные пары, одетые и побогаче, и попроще; подруги, чаще всего по двое, но не только; отдельные задумчивые мужчины и женщины разных возрастов и много, весьма много детей. Были, конечно, и те, кто в платочках, и с этим особенным взглядом, и с иконами в руках, и с розами, и с отчетливой миссией. Были целые группы очевидно из одной церкви, певшие вместе негромко что-то религиозное. Были читающие псалмы со смартфонов и с красиво собранных в папочку распечаток. Были очень смурные и даже немного как будто раздраженные на жизнь мужчины и весело фотографирующиеся на фоне красивых видов не менее красивые девушки.

Всё это дело направляли и сообщали приходящим, что стоять придется часов пять-шесть, очень приветливые волонтерки в ярких жилетках. А под ними все в светлом, все улыбчивые, все готовые подсказать и помочь.

— Это сейчас пока еще ничего. Ближе к вечеру, после работы, народу будет больше, а в выходные — еще больше. Так что лучше идите сейчас. Туалеты будут там дальше, ближе к Петру. И скамейки тоже.

…Туалеты и скамейки действительно были. А еще были негромкие разговоры о том о сем, сначала редкие, несмелые, но через полчаса, а уж тем более через час совместного черепашьего шага вперед, всё более оживленные. Не все, но многие знакомятся, завязываются беседы.

Муж с женой рядом со мной специально приехали из-под Тулы, они всегда приезжают, когда что-то такое в Москве бывает, что-то вроде традиции у них. Просто хотят поклониться Спиридону, но не только от себя, но и от соседей, и от батюшки своего храма, который тоже хотел, но не смог.

— У него там куча всего, да и сейчас в Москву особо на машине не наездишься. Сами понимаете. Раньше мы все приезжали на своей, всех захватывали с собой, кто хотел. Но вот в этот раз решили не рисковать. На электричке тоже нормально. А нашим там всё покажем-расскажем, за всех поклонимся, за всех всё попросим…

Просят сфотографировать их вместе на фоне красивой излучины Москвы-реки, тут же кому-то отсылают фото, улыбаясь в экран.

А вот мужчина средних лет в темной куртке и с татуировками на обеих руках отчего-то нервничает. Посматривает исподлобья по сторонам и как-то в целом не весел. Но потом видит, как кто-то впереди ныряет за пышный куст чего-то цветущего, и устремляется туда же. Через пару минут возвращается изрядно подобревшим и расслабленным, от него отчетливо пахнет табачным дымом. Впервые улыбается.

— Теперь точно достоим. Я принцип понял. Мне туда, к Спиридону, очень надо. Надо, надо мне жизнь в кучу собрать…

Машет рукой, снова молча сосредотачивается на своем. Но мысль о собирании жизни в кучу явно находит отклик у окружающих. Высокая дама с модной стрижкой, в очень модном черном жакете и с еще более модными крупными квадратными серьгами подхватывает тему:

…Тут начинает накрапывать дождик. Пока мелкий, даже вполне уютный и атмосферный. У молодых людей, до этого тихонько болтавших о чем-то совершенно не возвышенном и не духовном, одновременно звякают телефоны, они в них заглядывают, а потом начинают вдруг отчаянно кому-то махать руками. К ним по аллее от дальнего конца парка быстрым шагом идут, почти бегут две девушки, раскрасневшиеся и запыхавшиеся. У заграждения начинается обсуждение, как им всем воссоединиться, если начало очереди вроде недалеко, но всё же больше чем на час, и проталкиваться сквозь людей неудобно. До этого тихо стоявший под деревом молоденький росгвардеец просто отодвигает секцию забора. Все его от души благодарят, мужчина с татуировками протягивает ему сигареты.

— Мы после пар застряли, просто никак не уйти было. Теперь можно спокойно стоять. А как дойдем, потом можно в «Шоколадницу», там прямо рядом есть, да? Только точно надо достоять, да? Оно ж должно сработать, да?

И смеются. На сумке у одной из девушек качаются брелоки: Тоторо, плюшевая капибара и пластиковый белый голубь. Женщина со строго поджатыми губами поглядывает на шушукающуюся молодежь неодобрительно. Отодвигается от них, хмурится, достает молитвенник, начинает вслух, с интонацией завуча по воспитательной работе, читать из него.

— Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от Него ненавидящие Его. Как рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия. А праведники да возвеселятся, да возрадуются пред Богом и восторжествую в радости…

Всевышний всё же любит иронию: у псалма, восславляющего победу над злом, всевозможными врагами и неприятелями, номер шестьдесят семь. Шесть семь. А дождь постепенно всё усиливается. Молчаливый мужчина в желтых брюках и бородке, как из какого-то французского фильма, открывает большой зонт. Сначала над собой, а потом переносит его чуть вперед, захватывая и нас. Проверяем прогноз погоды в телефонах: обещают, что дождь усилится. Женщина в платке с тремя удивительно спокойными детьми и коляской начинает заметно волноваться, руки у нее всего две, и зонт в них никак не приладишь. Она кому-то звонит, волнуясь всё больше и больше.

— Нас же там батюшка ждет, нам бы только его увидеть, наши все там… Да мы еще далеко, часа три… Нам бы со всеми бы… Да, лишь бы со всеми… Нам бы только б до батюшки добраться… И до наших…

Потом она звонит еще кому-то, и еще. Выясняется, что вроде где-то дальше, ближе к Патриаршему мосту, тех, кто с совсем мелкими детьми, пускают по другой очереди. Но это не точно. Она немного думает, потом выдает детям по печенью, надевает им капюшоны и, ловко лавируя между людьми, отправляется к ограждению. Ей помогают его подвинуть, и она почти бегом устремляется в нужную сторону. Ее старший, мальчик лет семи, оборачивается и машет нам рукой. Мы машем ему в ответ.

Но не все. Молодая женщина в черном платке идет всё время молча. Ее подруга время от времени что-то ей тихо говорит на ухо, обнимает за плечи, а потом тоже просто молча идет рядом. Или стоит. Пожилая женщина предлагает им чай. У нее с собой термос. Они отказываются. И продолжают молча стоять внутри своей капсулы горя. А вот пара мужчин радостно соглашаются, и взамен протягивают всем бананы. Тут же откуда-то еще у кого-то берутся крекеры, леденцы, пачка имбирных пряников. И пара яблок.

— Все равно там дальше рамки, не пустят с этим, наверное, дальше. Надо всё это дело до того упромыслить. Да и не дело это тащить всё туда с собой. Туда надо идти пустым. Глядишь, так и станет что ясно. Понятнее станет. Наверное.

…Наверняка кто-то из стоявших рядом думал, как это было предписано «Гуглом», о новой квартире, о лучшей работе, о быстрой выплате ипотеки или еще о какой-то помощи в чем-то очень и очень конкретном и материальном, что числится сферой ведения Спиридона. Совершенно точно думал. Но по общему ощущению, по тому, что можно было услышать и уловить, все в основном стояли за ускользающей понятностью жизни. Чтобы подойти к этой правой руке Спиридона в красивом ларце, поклониться ей, и выйти наружу, имея хоть какое-то представление о том, что всё вокруг всё же имеет какой-то внятный смысл. Рука же эта, эта десница, не просто так по всему миру пять веков кружила, должна была преисполниться и чем-то эдаким наполниться, как иначе?

…Чем ближе мы придвигались сначала к Петру, а потом и к конечной цели, тем отчетливее было это чувство, что мы все идем за чем-то, имеющим отношение не только к личному: не только к растерянности мужчины в татуировках или к списку запросов и проблем модной женщины в красивых серьгах, не только к боли девушки в черном платке или к куче жизненных вопросов молодежи, но и к чему-то общему, к чему-то похожему на надежду. Которая неким странным образом этой осенью не нашлась нигде более, кроме как в этой самой чудотворной деснице, лежащей в этом самом красивом ларце, до которых надо долго-долго вместе стоять.

С теми, с кем можно просто переброситься парой слов, просто так, без обязательств и продолжения, и быть понятыми тоже просто так, без дополнительных вопросов.

Это был немного клуб, немного посиделки на лавочке во дворе и немного сессия взаимной психотерапии: мы все просто ужасно задолбались, у нас у всех куча вопросов без ответов, и если об этом подумать не в одиночестве дома, а рядом с такими же обычными и в целом симпатичными москвичами, переброситься с ними парой слов, оно и не так уже гнетет и давит. И все уже почти свои. Можно уже, почти не таясь, покурить, отойдя в сторону и просто немного отвернувшись. Можно попросить у кого-то пауэрбанк. Или передать кому-то воды. И вместе забиться под большой зонт.

В народном календаре есть день Спиридона Солоноворота, который приходится на 25 декабря и имеет отношение не к соли, но к солнцу. Именно в этот день солнце поворачивается на лето, а зима — на мороз. И вообще всё отряхивается и начинает, пусть неявно, пусть незаметно, но готовиться заново к весне, к возрождению: «прибудет дня хоть на воробьиный скок», а «медведь в берлоге поворачивается на другой бок». Было бы здорово, чтобы оно действительно уже всё повернулось куда-то. Отряхнулось и возродилось. Лучше бы побыстрее. Очень уж надоело это затянувшееся серое «ничто».

* «Минюст включил в реестр «иноагентов».