Этим летом на краешке мрака

В небольшом уютном парке чуть в стороне от суетного центра Москвы в этом году вдруг появилось очень много ворон. Это стало особо заметно ближе к концу июня. Вороны то парами, то слаженными тройками носились над газонами, выискивая пропитание, активно пикировали на мусорки, жестко атаковали голубей, а иногда и мелких собак, с весьма прожорливым видом зависали над парочками, тут и там пристроившимися с мороженым в тени на скамейках. Ждали, переговаривались, явно не одобряли. Отдельно и особенно не одобряли бегунов, но тем было все равно: за наушниками им не слышно ни ворчливого карканья, ни криков малышни на детской площадке, ни шума машин вдалеке — ничего.

На самом деле с наушниками теперь не только бегут, но и просто идут и гуляют почти все. Очень удобно с их помощью скрываться от действительности в личном защитном коконе, наполненном подходящим тебе вариантом реальности.

— Я вот слушаю приятного молодого человека (не помню, как зовут), он так понятно всё объясняет… Может, он и не очень молодой, но мне хочется так думать…

Пожилая приятная женщина выгуливает двух не сильно юных шпицев и явно настроена пообщаться.

— Но иногда он говорит сущую ерунду. Придумал тут, что нам надо всем меньше проводить времени в интернете, что все эти отключения — это даже как бы хорошо и полезно. Что больше времени так будет на книжки и общение. Глупости какие! Совсем, что ли, не понимает, что как я его-то буду слушать, если не будет интернета? И тогда кому он всё это будет говорить? И о чем мне тогда общаться, что обсуждать? Или сказал, что випиэны — это вредно для безопасности, но только не сказал, как мне внучке звонить без этого випиэна. Вот уж действительно — сморозил так сморозил. Может, он и не молодой совсем, а даже старый… Глупости какие-то говорит. А так обычно у него всё правильно, всё понятно про то, что безопасность нам нужна, и поэтому

И еще он как раз про ворон недавно интересно рассказывал — говорит, что их становится и у нас тут больше, потому что им никто не может сдачи дать, вот и становится им тут хорошо. Нет, наверное, всё же молодой он, и голос такой приятный…

И — как всегда — никакой причинно-следственной рефлексии…

Где именно вещает обладатель приятного голоса, узнать не удалось. Молчаливые и сосредоточенные люди в оранжевых жилетах, незаметно появившиеся неподалеку, включили свои газонокосилки и принялись наводить красоту в и так практически безупречно ухоженном пространстве. Шпицы решительно двинулись подальше от шума, а за ними, вставив снова на место наушники, и их хозяйка. Судя по весьма умиротворенному выражению ее лица, немолодой молодой человек продолжил ей рассказывать что-то успокоительное про противоречивые странности окружающего ее мира.

***

Обычно мирно засыпающий на лето домовой чат в этом году как с цепи сорвался. Уведомления звякали так часто, что пришлось их принудительно отключить. Впрочем, не все могли себе это позволить: дружные соседские автолюбительские ряды сомкнулись в коллективном отслеживании ситуации с наличием бензина на двух несчастных ближайших к дому автозаправках. Но это только поначалу. Довольно быстро стало понятно, что охват мониторинга надо расширять, и экран заполнился всплывающими сообщениями про девяносто пятый прямо сейчас по сто в конце Ленинского и про хвост минут на тридцать за тем же девяносто пятым, но по восемьдесят с чем-то на Варшавке. Кто-то из молодежи спросил, где брать канистры. Спрашивавших засыпали рекомендациями, а бравый военный пенсионер, чья старенькая «Волга» давно стоит на приколе в дальнем конце двора, позвал зайти к нему: у него есть на балконе лишние, про запас, готов поделиться.

С наступлением длинных теплых вечеров на скамейке недалеко от крайнего подъезда собирается мужской консилиум. С пивом, само собой. Возраст тут не имеет значения. Ценится готовность предложить тему для обсуждения и спокойно ее разобрать на молекулы. Этим летом тему искать не пришлось, она сама пришла. И спокойным обсуждение в этот раз не получилось. И без ненормативного русского тоже не обошлось.

— Так они от нас потащили весь бензин туда, в регионы!.. Мне знакомый сказал, что цистерны, что к нам должны идти, просто отцепляют тут и там по пути, чтобы там люди совсем не озверели. У нас, типа, запасы должны быть, столица же. А запасов нет, и ничего нет. Потому что долбоклюи везде сидят, ничего не могут ни спланировать, ни предусмотреть. Зла не хватает! Понятно же, что эти по нам так и будут наяривать, а мы, типа, ой, чего это они… Я вчера 40 минут стоял на Рязанке. Коллега мой почти час с ночи стоял там же, но чуть дальше в область, а они взяли и закрылись — всё, кончилось, и делай что хочешь. Мне зять звонил из Вологды, говорит, у них там совсем труба. Да и по новостям же видно. Ну что уж, крышка эта с Капотни впечатляюще взлетела, видели? Чисто летающая тарелка…

Разговор сам собой переключился на интернет-мемы и видео из социальных сетей. На коллективный просмотр того, что еще кто-то где-то в глубинах нашей вдруг лишенной бензина Родины гневно записал про то, что власти ничего не делают или делают отвратительно. А потом другого видео, на котором этот кто-то за всё это извиняется. Наибольшее одобрение вызвала запись, на которой какая-то дама дала решительный отлуп наглецу, пролезшему на заправку без очереди. Причем не силой, а словом. Сошлись на том, что они и мужика этого как бы понимают, но и то, что хоть кто-то в стране оказался готов за себя постоять, всем сильно понравилось. В связи с чем решили еще разок прогуляться до ближайшей точки продажи пенного напитка и посмотреть это видео еще раз-другой.

***

Если приноровиться, то по аэропорту Внуково вполне можно находить суточную норму в 10 тысяч шагов. Начинать надо от дальнего угла, потом мимо «Дьюти-фри», от цен в котором пульс сам собой взлетает вверх, затем вдоль шеренги забитых людьми кафешек, от гейта к гейту, не забывая поглядывать на табло, чтобы уточнить, на сколько еще задержали твой рейс. В дальнем конце, там, где как раз представители очередной несчастной авиакомпании раздают положенную после трех часов ожидания воду, можно развернуться и отправиться обратно. Так раз пять — и дело в шляпе. Сотни и сотни собратьев по утреннему несчастью, однако, предпочитают почему-то грустно сидеть, либо уткнувшись в телефоны, либо вяло и обреченно обсуждая, что делать с сорвавшимися пересадками. Нет, обязательно кто-то злится и ругается, но так, в меру. Все же уже выучили, знают: дроны вылетают ночью, к утру долетают сюда, если не повезет взять билет именно на такой день, аэропорт закроют, и тогда ничего не поделаешь — ходи, считай шаги из конца в конец. Таковы особенности нынешнего летнего отпускного сезона.

— Да у меня дети в Сочи второй день так же сидят.

Ухоженная дама с идеальным для столь раннего утра макияжем меланхолично помешивает кофе, но, очевидно, очень и очень расстроена. Рядом с ней — небольшая кучка посадочных. Напротив — как две капли воды похожая на нее внимательно слушающая собеседница явно с теми же проблемами.

— Они там были со своей компанией, молодежной тусовкой, так сказать, а теперь мы все должны были вместе собраться, чтобы семьей отдохнуть. Они чуть раньше вылетали, чтобы взять машину и нас там, на острове, встретить, но застряли наглухо. А теперь и мы… На стыковку уже не успеем, а дальше вообще кошмар. Испортили нам всё, сволочи… Муж еле вырвался, у него же работа, там вообще сейчас с поездками сложно. Но вот кое-как удалось, а теперь вот это.

И — опять-таки — никакой причинно-следственной цепочки.

Ее подруга по несчастью сочувственно кивает, накрывает ее руку своей. Потом у женщины звонит телефон, она отвечает, радостно кивает и начинает спешно собираться. Похоже, ее рейс объявили к посадке. Окружающие начинают проверять свои гаджеты, кто-то вскакивает и спешит к табло, все оживленно переговариваются, собираются и разбредаются по своим гейтам. Ухоженная дама тоже проверяет телефон. Но кажется, ей пока не повезло, и она заказывает еще один кофе. План «Ковер» медленно сползает с аэропорта, чтобы через день-другой теперь уже привычно повториться снова.

***

Эскалатор на одной из московских станций метро долго и медленно тянется наверх. На нем группками и по одному теснятся чрезвычайно серьезные молодые люди: совсем рядом — один из больших университетов, а на календаре — пора объявления списков на зачисление. Тут и там мелькают встревоженные родители. В основном мамы, но кое-где заметны выглядящие даже чуть более взволнованными папы. У всех у них есть более чем веские причины быть взволнованными. Этим летом прием в вузы пошел явно наперекосяк, руша планы и погребая надежды. Никакие высоченные баллы больше ничего не гарантируют, сколько б ты ни бился над ЕГЭ хоть сам, хоть с толпой репетиторов. Разросшаяся армия олимпиадников, льготников и тех, кто шел по квотам СВО и целевому набору, заняла практически все бюджетные места, а кое-где и небюджетные тоже.

— Без шансов, категорически без шансов, всё пошло по…

Молодые люди сидят на парапете подземного перехода и сумрачно смотрят в никуда. У одного из них особо бледный вид и, похоже, особо отвратительное настроение.

— Я одного не понимаю: откуда их столько именно к нам понабежало? Мне охрененно обидно, само собой, но в списках есть трое или даже четверо, у которых по 300 баллов, но ни квот, ни олимпиад, и они не прошли, прикиньте? И мои 294 — это же в нормальные времена топ топовый, а в списках напротив моего заявления — этот бред: «не прошел по конкурсу». Как не прошел? У меня еще бонусы были, но и их не хватило. Дичь, просто дичь. А там есть кто-то в списках по этой, блин, отдельной квоте, у кого 211, и у него — «включен в приказ на зачисление». Какого хрена? Какие 211? Куда он с ними?

Где-то фоном в новостном пространстве висит голос важного чиновного лица, предлагающего сделать задания ЕГЭ посложнее: чиновнику видится, что это неправильно, что слишком уж многие набирают столь высокие баллы. Не дело это. То, что число олимпиад, учитываемых для поступления (а параллельно и число их победителей), разрослось каким-то безумным образом, похоже, не считается проблемой. Равно как и то, что совершенно очевидно, что по мере того, как затягивается специальная военная, число тех, кто может претендовать на льготы для ее участников, будет только расти и расти. И в конце концов у тех детей, кто не заморочился с олимпиадами и у кого никто не оказался в окопах, скоро вообще не окажется никаких шансов на то высшее образование, которое им хотелось бы получить. Впрочем, их всех активно зовут в колледжи. Особенно в те, которые поближе к системе ВПК.

***

Они очень странно выглядели вдвоем на этой скамейке на набережной. Странно и тревожно. Она — в симпатичном брючном костюме, с маникюром и яркой, очень яркой помадой. Он — в чем-то то ли камуфляжном, то ли охотничьем, с каким-то как будто обветренным и обреченным лицом. Рядом, у его ног, — много, очень много разномастных сумок и рюкзак цвета хаки. Она похлопывает его по рукаву, что-то говорит тихо и быстро-быстро, но смотрит не него, а куда-то за реку. Он же смотрит на небо. А может, и куда-то дальше него. Не реагирует никак, не отвечает, просто смотрит. В какой-то момент она прерывается.

— Ты всё понял?

После паузы он молча кивает. Она после паузы покороче — тоже. Как будто немного улыбается. И снова начинает что-то тихо-тихо и быстро-быстро говорить.

В Москве тихий субботний июльский вечер. По набережной неспешно прогуливаются парочки. Кто-то держится за руку, кто-то обнимается. Проезжают велосипедисты. Пробегают группкой веселые спортсмены. Юный рыжий лабрадор тащит хозяина смотреть уток. А смешная толстая такса тянет свою хозяйку в сторону ближайшего микрогазончика.

***

Трудно сказать, в какой именно момент возникает привычка к этому алгоритму: проснуться, умыться, сделать кофе, открыть новости, погуглить адреса прилетов. Охнуть. Написать сообщение, спросить, всё ли в порядке. Выдохнуть облегченно, что всё ок. В этот раз всё ок. Наверное, это появляется почти у всех после того, когда прилетать начинает не «куда-то туда», а в непосредственный периметр твоей жизни. Пятьсот метров от родителей друга. В квартале от одноклассника. Через дом от племянницы. Это диковатая новая привычка, но ожидаемая.

— Вы просто не представляете, как это, когда начинает жужжать и бухать прямо над твоим домом, просто не представляете…

В голосе девушки, пришедшей на группу, звучит какая-то сложносочиненная смесь паники, вызова и избранности. Она смотрит на всех несколько свысока и начинает рассказывать, не дожидаясь приглашения:

— Никогда бы не подумала, что я могу так подскочить. Но проснулась от этого звука, таки подскочила, а за окном какой-то ад. Грохочет всё, а потом вдруг совсем громко ухает, и потом медленно-медленно начинает расти столб дыма. И растет, растет… Страшно, ужасно страшно. Там же склады, мне их из окна видно, они прямо как на ладони. Просто ужас. И непонятно, что делать, куда бежать. Родители тоже проснулись, вышли на лестничную клетку, какие-то соседи тоже. А я обняла кота, он ужасно испугался, завернула его в плед, глажу, а сама смотрю и смотрю дальше, оно завораживает же. Пугает — и завораживает. Но понимание приходит потом. Могло же и в нас прилететь. Легко могло. И в кого хочешь может. Отец сказал что-то про «два раза в одну воронку», но я думаю, что если есть какой-то нужный им там склад или еще что, то и два, и три раза может.

Оно и правда может, и правда прилетает всё лето туда и сюда по всей стране. Местами по несколько раз. Постепенно всё это становится чудовищной частью повседневности. Кто-то говорит, что странно, что только сейчас. Другие — что это только начало. Кто-то старательно делает вид, что ничего не происходит, но тайком покупает домой огнетушитель. По эфирам и текстам умных аналитиков расползается страшноватое слово «эскалация».

***

Но сначала мы все должны за нее проголосовать. Нашему дому она была явлена в лице упитанного мужчины в строгом костюме и с отчетливо правоохранительным взглядом. Предвыборная листовка с портретом этого мужчины в какой-то момент возникла в подъезде. Потом исчезла. И снова появилась. И так раза три, пока кто-то из дворников не взмолился, чтобы не трогали: их все равно заставят ее вешать и вешать. А остальные — убирать. Ровно так же, как тоже в некотором смысле дворники убрали из избирательных бюллетеней единственную партию, которая предложила выбрать мир. Вместо всех этих прилетов, ограничений, тревог и страхов — обычный, слегка подзабытый мир.

— Представляешь, вот они все, кто будет рисовать результаты, они же наверняка тоже хотят, чтобы всё было так, как когда-то было, но всё сделают наоборот.

С бывшим коллегой мы решили прогуляться ранним августовским вечером по тому самому парку и обсудить всякое-разное про то, как нам всем предстоит дальше жить.

— Может, они об этом и не думали, работали и работали, делали и делали, и планируют делать дальше. Но теперь ведь вот «Яблоко». Да, не пустили его на выборы, но оно же показало, что можно произносить слово «мир», хотеть его, требовать его, вообще говорить, что мир — это вообще-то желаемая нормальность. Они же не могли не подумать: ага, это же в принципе опция. Хотя бы кто-то должен был подумать. И опция эта точно куда более приятная для существования. Понятно, что все знают про эти чертовы репрессии, понятно, что дали по рукам тем и этим, но оно ж теперь точно повисло в воздухе. Не знаю почему, но под конец этого лета точно повисло: либо попытаться хоть как-то двинуться в мир, либо сорвемся совсем во мрак и черт знает во что еще. И эти, в кабинетах и в бюллетенях, могли бы хотя бы попытаться качнуть всё хоть как-то не в мрак. Но не качнут…

Нет, не качнут. Не потому, что не хотят, а потому что и боятся, и смирились, а местами втянулись и встроились. Неплохо им на краешке мрака.

Не успели мы додумать эту сильно не летнюю мысль, как в парке поднялась какая-то неожиданная суета. Вороны, до того момента сосредоточенно доклевывавшие на дальней лужайке останки какого-то очередного зазевавшегося голубя, вдруг рванули в разные стороны, засуетились, начали вопить и ругаться страшными голосами. Но затем притихли. А над центральной аллеей медленно проплыла большая крылатая тень. Ястреб-тетеревятник облетел неспешно парк, покружил немного над ним, присел на ветку огромной старой липы, посидел, прикинул, видимо, что ему пока сюда не надо, и отправился дальше по своим делам. Вороны, понятное дело, тут же снова принялись орать, что они тут главные. Пока главные. Но сигнал явно считали. Он — тоже отчетливо — о том, что есть варианты: от пусть так себе, но мира — до весьма страшноватой для всех эскалации.

Да, у нас в Москве есть разные ястребы. Этот был реально большой. И красивый до невозможности. Оттенка грозового летнего неба.