Уничтожение, молчание, сопротивление

Сентябрь, в котором сошлись три времени

В сентябре 2026 года рядом оказываются три даты, которые на первый взгляд принадлежат разным календарям: календарю Катастрофы, истории литературы и истории музыки.

• 19 сентября исполняется 65 лет со дня публикации стихотворения Евгения Евтушенко «Бабий Яр».

• 25 сентября — 120 лет со дня рождения Дмитрия Шостаковича.

• 29 и 30 сентября — 85 лет со времени массового убийства киевских евреев.

Но для советских евреев эти даты давно составляют одну историю: историю уничтожения, принудительного молчания и сопротивления молчанию.

Календарное соседство здесь почти символично. Евтушенко назвал преступление и антисемитизм словами, которые услышала вся страна. Шостакович придал этим словам масштаб публичного реквиема. Их произведения вступили в спор не только с нацистскими палачами, но и с послевоенной политикой, которая признавала гибель безымянных «советских граждан», одновременно отказываясь произнести, что в конце сентября 1941 года в Бабьем Яру убивали евреев именно за то, что они были евреями.

Эта статья посвящена двум неевреям, которые в решающий момент отказались считать еврейскую боль чужой. Но начинать следует не с них. Память принадлежит прежде всего убитым, спасшимся, свидетелям, родственникам и тем, кто еще до 1961 года пытался сохранить правду. Евтушенко и Шостакович вошли в уже существовавшее пространство памяти. Их историческая роль в том, что они прорвали стену, за которой эта память была заперта, и сделали возвращение к прежнему молчанию невозможным.

Бабий Яр: два дня, ставшие символом «Холокоста пулями»

Немецкие войска заняли Киев 19 сентября 1941 года. Уже через несколько дней по городу были расклеены объявления, приказывавшие всем евреям явиться утром 29 сентября к перекрестку улиц Мельникова и Дегтяревской, взять документы, деньги, ценные вещи и теплую одежду. Формулировки создавали впечатление переселения. Большинство тех, кто оставался в городе, составляли женщины, дети, старики и больные: многие мужчины находились в Красной армии, а часть жителей успела эвакуироваться.

29 и 30 сентября подразделения СС, немецкой полиции и их помощники уничтожили в Бабьем Яру 33 771 еврея. Эта цифра происходит из отчета самих убийц. За сухой точностью документа скрываются семьи, которые шли к месту сбора, еще не зная окончательной цели; отнятые вещи; принудительное раздевание; побои; выстрелы на краю оврага.

Убийства на этом месте продолжались до 1943 года. Здесь расстреливали оставшихся евреев, ромов, пациентов психиатрической больницы, советских военнопленных, подпольщиков, украинских националистов, заложников и других узников нацистского режима. Общее число жертв Бабьего Яра обычно оценивается приблизительно в 100 000 человек, хотя разные исследования предлагают и иные подсчеты. Называть всех погибших необходимо. Но столь же необходимо сохранять историческую последовательность: акция 29–30 сентября была специально организованным уничтожением евреев Киева, частью нацистского «окончательного решения».

Именно здесь часто возникает подмена. Можно говорить обо всех группах жертв так, что евреи снова исчезнут в общем числе. Можно, напротив, говорить только о первых двух днях и не видеть последующей истории места. Ответственная память не требует выбора между этими крайностями. Она требует точности: кто был убит, когда, кем и почему. Универсальный смысл Холокоста рождается не из обезличивания жертв, а из признания конкретного преступления против конкретного народа.

После убийства: борьба за право назвать убитых

Освобождение Киева не означало освобождения памяти. Советская власть документировала нацистские преступления, проводила судебные процессы, публиковала сведения о массовых убийствах. Однако еврейская идентичность большинства жертв последовательно вытеснялась. В проекте сообщения Чрезвычайной государственной комиссии слова об убийстве «еврейского населения» были заменены формулой о гибели «мирных советских граждан». Такая редактура не была случайной и соответствовала модели памяти, в которой война представлялась прежде всего как единая трагедия и единая победа советского народа, а опыт отдельных национальных групп считался политически опасным.

Формула «советские граждане» сама по себе истинна: киевские евреи действительно были гражданами СССР.

С Бабьим Яром решили вопрос не только символически, но и физически. Овраг пытались засыпать отходами кирпичных производств, территорию приспосабливали под дороги, парк и городскую застройку.

В марте 1961 года прорыв дамбы вызвал Куреневскую катастрофу: поток пульпы обрушился на жилые кварталы Киева и унес множество жизней. Было бы упрощением видеть в этой трагедии мистическое «возмездие». Но трудно не заметить нравственный смысл самой градостроительной идеи: место массового убийства стремились превратить в обычный участок города, будто изменение рельефа способно изменить прошлое.

Планы установить памятник возникали сразу после войны, однако осуществление откладывалось десятилетиями. Родственники погибших и еврейские активисты приходили к оврагу без официального разрешения. Они создавали память собственным присутствием. У нее не было гранитных стен, музейных залов и государственного ритуала. Были траурные встречи, домашние рассказы, письма, рукописные тексты, фотографии и знание, передаваемое от семьи к семье.

Память не началась с Евтушенко

До знаменитой публикации о Бабьем Яре писали поэты и прозаики разных языков и судеб. Илья Эренбург и Лев Озеров обращались к теме вскоре после освобождения Киева. Украинский поэт Микола Бажан назвал Бабий Яр в стихотворении 1943 года. Композитор Дмитрий Клебанов создал Первую симфонию «Памяти мучеников Бабьего Яра», однако произведение было обвинено в идейной ущербности и надолго вытеснено из концертной жизни. Писатель Виктор Некрасов годами добивался достойного увековечения жертв. Анатолий Кузнецов собирал свидетельства для документального романа, который смог выйти в СССР лишь в цензурированном виде.

Важно сказать об этом сегодня, когда культурная память легко превращается в рассказ о нескольких великих именах. Евтушенко не создал память о Бабьем Яре. Он сумел дать ей громкий общесоюзный голос.

19 сентября 1961 года: стихотворение как гражданский поступок

Летом 1961 года Евгений Евтушенко оказался в Киеве и посетил Бабий Яр вместе с Анатолием Кузнецовым. Его поразило не только отсутствие памятника. На месте убийства лежал мусор, шли хозяйственные работы, сама территория выглядела так, будто город старался не замечать, что находится под его ногами. В этом столкновении физического места и общественного беспамятства возникло стихотворение: «Над Бабьим Яром памятников нет».

19 сентября 1961 года «Литературная газета» напечатала его на последней странице, в подборке с двумя другими стихотворениями. Первая строка была обвинением уже потому, что констатировала очевидное. Но настоящий вызов заключался дальше. Лирический герой проходит через историю антисемитизма, узнавая себя в Дрейфусе, ребенке в момент погрома, Анне Франк и расстрелянных киевлянах. Поэт, не имевший еврейских корней, произнес: сегодня я чувствую себя евреем. В конце он связал борьбу с антисемитизмом со своим пониманием русской нравственной идентичности.

С литературной точки зрения о стихотворении спорили и продолжают спорить. Даже Василий Гроссман, высоко оценив поступок, не считал текст художественно безупречным. Но историческое действие произведения не сводится к эстетической оценке. Оно назвало антисемитизм не пережитком далекого прошлого и не исключительно нацистским явлением, а болезнью, присутствующей в советском обществе.

Реакция была мгновенной. Номер раскупали, стихотворение переписывали, передавали по телефону, хранили газетные вырезки. В редакцию и автору шли тысячи откликов. Одновременно началась организованная атака. Евтушенко обвиняли в том, что он выделил страдания евреев и тем самым якобы умалил подвиг русского народа и жертвы других советских людей. 14 октября 1961 года секретариат ЦК КПСС признал публикацию идеологической ошибкой. Государство спорило с правом назвать мотив убийства.

Шостакович услышал в стихах симфонию

Дмитрий Шостакович прочитал «Бабий Яр» и почти сразу решил положить его на музыку. Первоначально он думал об одночастном вокально-симфоническом произведении, но замысел расширился. В Тринадцатую симфонию вошли пять стихотворений Евтушенко: «Бабий Яр», «Юмор», «В магазине», «Страхи» и «Карьера». Получился не только реквием по жертвам Холокоста. Симфония стала размышлением о страхе, приспособленчестве, унижении повседневной жизни, способности власти преследовать правду и способности человеческого достоинства выстоять.

Обращение к еврейской теме не было для Шостаковича случайным эпизодом. В 1940-е годы еврейские интонации появились в его камерной музыке; в 1948 году, на фоне новой волны государственного антисемитизма, он создал цикл «Из еврейской народной поэзии». Тогда же разворачивался разгром Еврейского антифашистского комитета, закрывались еврейские культурные учреждения, арестовывались писатели и артисты. Цикл не мог быть публично исполнен в момент создания и впервые прозвучал полностью лишь после смерти Сталина.

Тринадцатая симфония продолжила эту нравственную и художественную линию, но сделала ее предельно открытой. Шостакович выбрал низкий мужской голос, мужской хор и большой оркестр. Хор поет преимущественно в унисон. Он звучит не как собрание отдельных персонажей, а как единое свидетельство, как голос тех, кому не дали говорить.

В этом и состояла опасность симфонии для власти. Газету можно было изъять и автора заставить объясняться. Симфоническое произведение действовало иначе. В зале находились сотни людей, хор произносил слова одновременно, оркестр придавал им физическую силу. Частная память становилась публичным ритуалом, не санкционированным государством.

18 декабря 1962 года: премьера, которую пытались отменить

Подготовка премьеры сопровождалась давлением. От участия отказались дирижер Евгений Мравинский и бас Борис Гмыря; обстоятельства и степень прямого принуждения в каждом случае обсуждаются исследователями, но общий политический фон сомнений не вызывает. Дирижировать согласился Кирилл Кондрашин. Солистом в последний момент стал Виталий Громадский. Чиновники предлагали убрать первую часть, что лишало произведение смыслового центра. Кондрашин отказался.

Премьера состоялась 18 декабря 1962 года в Большом зале Московской консерватории. Правительственная ложа оставалась пустой, зал был переполнен. По окончании симфонии наступила долгая пауза, затем раздались овации.

Давление продолжилось. Никита Хрущев публично упрекал Евтушенко в том, что тот якобы представил евреев единственными жертвами Бабьего Яра, и заявлял: «У нас не существует еврейского вопроса». Отрицание проблемы снова становилось способом ее сохранения. Если «еврейского вопроса» нет, то не требуется обсуждать ни уничтожение еврейской культуры при Сталине, ни ограничения в образовании и карьере, ни антисемитскую пропаганду, ни невозможность достойно увековечить места Холокоста.

Под нажимом Евтушенко изменил текст. В новой редакции акцент переносился на совместную могилу русских, украинцев и евреев и на подвиг России в борьбе с фашизмом. Шостакович согласился приспособить музыкальный текст для последующих исполнений.

Сегодня легко вынести приговор: один уступил, другой согласился с изменением. Но нравственный выбор людей внутри несвободной системы редко выглядит безупречно. Важнее установить, чего они не сделали. Евтушенко не отказался от самого стихотворения и позднее вернул первоначальный текст. Шостакович не снял первую часть и не отменил премьеру. Компромисс позволил произведению прозвучать, а первоначальный смысл пережил цензуру. Не всякое отступление уничтожает поступок; иногда оно показывает цену, которую требовала система за возможность сохранить хотя бы часть правды.

Холокост и культурный разгром: историческая связь

В коллективной памяти советских евреев Бабий Яр оказался соединен с послевоенным разрушением еврейской культурной жизни. Эту связь необходимо объяснять точно. Холокост был программой физического уничтожения еврейского народа, осуществлявшейся нацистской Германией и ее союзниками и помощниками. Советские репрессии после войны имели другую природу, иной масштаб и иную политическую логику. Уравнивать их было бы исторически и нравственно неверно.

Но различие не отменяет связи. Нацисты убивали людей за принадлежность к еврейству. Советское государство после победы преследовало организации, язык, литературу, религиозные и национальные связи, которые позволяли уцелевшим евреям осмыслить Катастрофу и продолжать существование как культурная общность. В этом смысле физическое уничтожение и последующее лишение права на самостоятельную память воспринимались как две главы одной биографии поколения.

Еврейский антифашистский комитет, созданный во время войны для мобилизации международной поддержки СССР, собирал материалы о массовом уничтожении евреев. Василий Гроссман и Илья Эренбург готовили «Черную книгу». Однако в СССР она не была опубликована. Сам Комитет ликвидировали, его деятелей арестовали, а 12 августа 1952 года ведущие представители еврейской культуры были расстреляны.

Поэтому термин «культурный геноцид», хотя он требует осторожности и не должен размывать юридическое и историческое значение Холокоста, передает опыт целенаправленного уничтожения институциональной среды еврейской жизни. Речь шла не о естественной ассимиляции и не о постепенной смене языка. Государство лишало культуру площадок, убивало или запугивало ее носителей, превращало связь с мировым еврейством и Израилем в доказательство политической неблагонадежности.

На этом фоне «Бабий Яр» Евтушенко и Тринадцатая симфония Шостаковича приобрели значение, выходящее далеко за пределы памяти о конкретном месте. Они возвращали советским евреям право видеть в своей семейной трагедии часть истории еврейского народа. Одновременно они показывали нееврейскому большинству, что признание особенности еврейской судьбы не разрушает общую память о войне, а делает ее честнее.

Как произведения стали частью советско-еврейской памяти

В Советском Союзе коллективная память часто существовала не в официальных учреждениях, а в частных пространствах. Газетную вырезку с «Бабьим Яром» хранили между страницами книг. Стихотворение перепечатывали на машинке, читали вслух, передавали знакомым. Запись симфонии искали, переписывали на магнитофонные ленты, слушали дома. Для молодого человека, почти ничего не знавшего об идише, синагоге или истории семьи, стихи и музыка могли стать первым разрешенным прикосновением к собственному происхождению.

Их значение было особенно велико потому, что они появились на русском языке и внутри центральных жанров советской культуры. Это не был зарубежный радиоголос, который власть могла объявить вражеской пропагандой. Стихотворение напечатала советская газета. Симфонию написал крупнейший советский композитор, лауреат государственных премий, занимавший официальные посты. Система столкнулась с правдой, произнесенной изнутри ее собственного культурного канона.

29 сентября 1966 года, в 25-ю годовщину расстрелов, в Бабьем Яру прошел несанкционированный митинг, на который пришли сотни, а по некоторым оценкам, более тысячи человек. Выступали Виктор Некрасов, Иван Дзюба и другие представители интеллигенции. Для еврейских участников это было не только поминовение. Публичное собрание становилось актом национального самоопределения: люди обнаруживали, что память, которую каждый считал частной и опасной, разделяется многими.

В последующие годы Бабий Яр стал одним из мест, где формировалось новое советско-еврейское самосознание. После Шестидневной войны 1967 года интерес к Израилю и еврейской истории резко усилился. Память о Катастрофе, солидарность с еврейским государством и требование права на эмиграцию соединялись. Власть видела в этом «сионизм» и «двойную лояльность». Для самих евреев это было возвращением к народу, чье существование государственная политика пыталась свести к записи в паспорте и набору ограничений.

Памятник, который не назвал евреев

Первая строка Евтушенко оставалась буквально верной еще пятнадцать лет. Государственный монумент в Бабьем Яру был открыт 2 июля 1976 года, через 35 лет после массового убийства. В некоторых справочных публикациях встречается 1974 год, однако он относится к периоду нового общественного давления и подготовки строительства, а не к открытию памятника. Датировка 1976 годом подтверждается музейными и мемориальными источниками.

Монумент был посвящен «советским гражданам и военнопленным солдатам и офицерам Советской армии, расстрелянным немецкими фашистами». Он признавал преступление и общее число жертв, но не сообщал, что 33 771 человек, уничтоженные 29 и 30 сентября 1941 года, были евреями. Камень появился, однако главная формула стихотворения сохранила метафорическую правоту: над еврейским Бабьим Яром памятника по-прежнему не было.

Лишь 29 сентября 1991 года, к 50-летию расстрелов и уже на исходе советской эпохи, был открыт памятник-менора, прямо посвященный убитым евреям. Между преступлением и возможностью назвать его жертв прошло полвека. Эта дистанция показывает, что мемориализация измеряется не только датой установки скульптуры. Памятник становится памятником тогда, когда его язык соответствует исторической правде.

Сегодня пространство Бабьего Яра включает мемориалы различным группам погибших. Такое многообразие естественно для места, где на протяжении двух лет уничтожали людей разных судеб. Память о ромах, военнопленных, пациентах психиатрической больницы, подпольщиках, украинских националистах и других жертвах не противоречит памяти об уничтожении евреев Киева.

Два нееврея и нравственная граница солидарности

Почему в юбилейные дни особенно важно вспомнить именно Евтушенко и Шостаковича? Их пример отвечает на вопрос: что должен делать человек, когда преследуют не его?

Евтушенко говорил, что перед лицом антисемита нравственная дистанция между евреем и неевреем становится формой соучастия. Если общество выделяет еврея как мишень, солидарность требует добровольно встать рядом с ним. Отсюда сила финальной формулы стихотворения: ненавистники должны возненавидеть поэта как еврея.

Шостакович ответил языком своей профессии. Он мог восхититься стихотворением частным образом, поддержать автора в разговоре, но не превращать тему в произведение, которое неизбежно вызовет конфликт с властью. Вместо этого он вложил в симфонию свое имя и репутацию. Его солидарность стала публичной, а значит и рискованной. Особенно важно, что это произошло не в юности и не за пределами системы, а в момент, когда композитор уже был обременен официальными обязанностями, компромиссами и страхом, накопленным за десятилетия преследований.

Ни одного из них не следует превращать в святого. Евтушенко умел договариваться с властью и порой принимал ее правила. Вокруг политического смысла творчества Шостаковича продолжаются споры; его публичная биография полна компромиссов. Но память не обязана выбирать между канонизацией и разоблачением. Зрелая историческая оценка способна видеть слабость человека и одновременно признавать момент его мужества.

Их поступок важен еще по одной причине. Антисемитизм часто пытаются представить «внутренней проблемой евреев»:

Что требуют от нас юбилейные даты 2026 года

Юбилей легко превратить в ритуал: произнести известные цифры, возложить венки, исполнить симфонию, напечатать стихотворение и вернуться к повседневности. Но три сентябрьские даты сопротивляются такому обращению. Каждая из них ставит вопрос о нашем собственном языке памяти.

85-летие Бабьего Яра требует назвать евреев Киева, не пряча их за обезличивающей формулой, и вместе с тем помнить всех, кто был убит в овраге позднее. 65-летие публикации «Бабьего Яра» напоминает, что одно честно произнесенное слово может изменить общественную память, даже если власть отвечает на него травлей и цензурой. 120-летие Шостаковича показывает, что искусство сохраняет свидетельство дольше политических запретов и что музыка способна вернуть голос тем, кого лишили не только жизни, но и права быть названными.

Для Евро-Азиатского еврейского конгресса эти даты имеют и современное значение. Советская модель вытеснения Холокоста не исчезла вместе с СССР. Она возвращается всякий раз, когда еврейских жертв растворяют в максимально общей категории; когда уникальность преступления объявляют проявлением «национальной исключительности»; когда память используют как инструмент текущей политики; когда антисемитизм признают только в чужой стране или в далекой эпохе, но не замечают рядом.

Есть простое правило, способное противостоять такой подмене:

Евтушенко и Шостакович поняли это в стране, где официальная культура требовала обратного. Первый создал словесный памятник там, где не было каменного. Второй сделал этот памятник слышимым для мира. Они не вернули погибших, но помешали окончательно отнять у них имя. В истории памяти это не меньшее, чем гражданский подвиг.

Борьба между памятью и удобным забвением

В сентябре 2026 года мы будем вспоминать не три разрозненные годовщины, а одну нравственную цепь. 29 и 30 сентября 1941 года людей убивали потому, что они были евреями. После войны их еврейство пытались исключить из публичного траура. 19 сентября 1961 года русский поэт нарушил этот запрет. 18 декабря 1962 года русский композитор превратил его слова в симфоническое свидетельство. 2 июля 1976 года появился памятник, который всё еще не называл главных жертв первых двух дней. Лишь в 1991 году менора вернула месту еврейский знак.

Эта история не завершена, потому что борьба между памятью и удобным забвением не завершается никогда. Она продолжается в учебниках, музеях, речах политиков, надписях на памятниках и в выборе слов, которыми мы описываем прошлое. Наш долг состоит в том, чтобы снова и снова возвращать памяти точность и человеческое лицо, когда каждую жертву называют честно.

В эти дни мы склоняем головы перед евреями Киева и перед всеми убитыми в Бабьем Яру. И с благодарностью вспоминаем Евгения Евтушенко и Дмитрия Шостаковича, двух неевреев, которые поняли: