Воздух Москвы

Тут недавно на выставке произошел такой случай: мы вместе с одной женщиной стояли рядом, изучали экспозицию и вдруг она говорит: «Нет, я не могу смотреть на эти фотографии! Я не могу видеть эту Москву! У меня просто сердце разрывается!»

«А что такое?» — спрашиваю я, пытаясь понять и проявить сочувствие.

«Да как бы вам сказать… Для меня вот это время — конец 80-х и начало 90-х — это просто такое тяжелое время, такой ужас, я до сих пор в себя прийти не могу, меня как колесом всё это переехало… Вот хотела подруге переснять и послать, она уже лет сорок в Бостоне живет, но не могу. Это не та Москва, которую она знала. Это совсем другая Москва».

Она запнулась, хотела добавить — «тяжелая, нехорошая, нерадостная». Некрасивая. Но и так все было понятно.

…Выставка в фонде «Московское время» черно-белых фотографий Игоря Стомахина и разноцветной «пластилиновой архитектуры» художника Алексея Микулина вызвала во мне совсем другие чувства.

Вроде бы такая бесплотная, эфемерная субстанция, но такая внятная и ощутимая.

Вот, например, дети, в этих ужасных платьицах и пальтишках из «Детского мира», в резиновых сапогах. Вот шлюз на Яузе с речными судами, не туристическими, а рабочими, очищающими русла, перевозящими грузы. Вот люди, в длинной очереди прямо во дворе овощного магазина у деревянных ящиков — за бананами, наверное, стоят. Вот девушка, принимающая стеклотару. Вот московские хиппи возле кафе у магазина «Турист» на улице Кирова. Вот напольные весы в Парке Горького. Плати десять копеек, взвешивайся. Вот женщина, продающая, вернее, сдающая в аренду пустые стаканы у автоматов с газировкой у метро «Площадь революции». Коммунальная кухня. Ряды кастрюлек на гвоздях, старая газовая плита. И снова воздух — московской весны и осени, бульваров и подворотен, прудов и парков.

Время 80-х, которое может казаться раздерганным, неласковым, неприглядным — но оно настоящее, оно обволакивает город, как взвесь эмоций — сырая, тревожная и отчаянно верящая в будущее.

Воздух. Вот этот московский воздух.

Что с ним сейчас?

«Не знаю… — несмело сказал я. — А мне вроде нравится».

«Ну вы, наверное, меня сильно моложе», — ответила моя собеседница напоследок (я совсем не был ее моложе). — Поэтому у вас другое ощущение».

Выйдя из выставочных залов фонда «Московское время» на Маяковской, где всё это происходило, я подумал вот о чем.

Для кого-то эта Москва конца 80-х — начала 90-х навсегда осталась новой. То есть чужой. Неестественной, неправильной. А для другого зрителя — это именно старая Москва. Удивительная, щемящая, почти забытая.

Что это значит? Новое и старое в этом городе — порой незаметно меняются местами, как гонщики на велотреке. И далеко не всегда удается за этим процессом уследить.

Мы живем на втором этаже. Низковато, конечно, но что поделать — люблю этот район Черемушек, свой дом. Раньше была в ясные ночи видна луна, закаты, низкие пятиэтажки, окруженные высоченными тополями. Теперь неба больше нет — вот тут строят один жилой комплекс, вот тут другой, высоченные башни буквально заслонили нам небо. Ну, может, что-то видно чуть-чуть — совсем крошечный кусочек.

Я понимаю, что у людей будут хорошие, удобные квартиры. Это главное. Но жить с воздухом в окне и жить без воздуха в окне — совсем разные вещи.

Воздух отобрали — причем как-то не спросив.

Впрочем, есть и хорошие новости у нас в Черемушках.

Мне казалось, что после последнего урагана на пруду осталась только одна утка, по виду — вдова, она грустно сидела на парапете плавучего домика и страдала. Как вдруг — о чудо! — их снова две, и они снова вывели девять птенцов! Как и во все прежние годы.

Все счастливы — и алкоголики, опохмеляющиеся с утра на нашем пруду, и парочки, приходящие сюда в районе полуночи, и пенсионерки, гордо вышагивающие своим победоносным отрядом, и рыбаки с удочками, и собачники типа меня — утки, мы вас любим!

Звенит трамвай, шелестит уже сухая листва августа, на асфальт наносят вонючую разметку, во дворах падают с деревьев в траву зеленые яблоки и груши-дички, кругом стройка и ремонт, рабочие в известке, но ходят девушки в легких платьях — да что ты с ней сделаешь, с этой Москвой!

…Вот только воздуха стало как-то меньше.

Куда же он делся?

Я помню, как спорил со своими знакомыми — ну что вы прицепились к этим украшениям, к этим «зеленым скульптурам», к этим клумбам и ярмаркам, к этим выставочным цветам?

Ну да, говорил я, вы помните те, наши, бульвары, пустые, с осенней листвой, или мартовским снегом, на которых из всех развлечений были только газетные стенды («Правда», «Труд», «Советская Россия») да общественные туалеты. Была в них экзистенциальная пустота: замершие парочки на скамейках, одинокие прохожие, грусть, ну и что?

Должны ли бульвары быть такими всегда? Однажды, чтобы понять причину праведного гнева «прежних москвичей», — прошелся специально по Тверскому, в самом начале этой эпохи украшательства. Беседки, клумбы, столы для пинг-понга, павильоны, торгующие то медом, то сувенирами, площадка для игры в шары (французская игра, так и не прижившаяся в Москве), бесконечные детские аттракционы — действительно, в мое советское время на бульварах такого изобилия развлечений не было…

Но разве это новая Москва? В 40–60-е годы на бульварах торговали мороженым и газировкой в стеклянных конусах, предлагали измерить «силу удара», взвеситься на весах, сыграть в шахматы и домино. Были и летние эстрады. Играли оркестры. Я сам видел эти фотографии.

«Старое» в Москве опять стало новым.

…Размышляя о том разговоре на выставке Стомахина, я вдруг понял, какая выставка той женщине точно понравилась бы. Несколько лет назад в Музее Москвы была ретроспектива фотографий Николая Рахманова: брежневская эпоха во всем своем великолепии — широкие улицы, красивые новые проспекты, аккуратно одетая толпа, яркие цвета, привычные советские лозунги, очень сложные технически панорамные виды города, памятники «советского модернизма», как теперь говорят: Лужники, ТАСС, гостиница «Россия», памятник Гагарину, в общем и целом — столица нашей родины, город-герой Москва.

И даже «уличные сценки» имели место. Ну стоят две девушки в коротких юбках, хохочут. Вот девочка катает маленького брата в коляске. Ну что-то еще, уже не помню. Такая «красочка», как говорится, в бесконечной гордой архитектуре социализма, в бесконечных стеклянных зданиях и прямых линиях.

Те фотографии вполне можно было бы послать однокласснице в Бостон, где она живет уже сорок лет. Москва до перестройки. До того момента, как в ней стал ощущаться этот воздух перемен. От которого многих до сих пор прямо физически подташнивает.

Но не заблуждение ли это? Порой кажется, что подлинная матрица сегодняшней Москвы находится совсем не там. Не в той эпохе.

Вот читаю…

«Далеко не вся жизнь советского человека тех лет проходила между проходной завода и колонной марширующих демонстрантов, как это изображала советская пропаганда и как до сих пор изображает пропаганда антисоветская», — пишет Сергей Беляков в книге «Парижские мальчики в сталинской Москве, посвященной судьбе сына Марины Цветаевой Георгия Эфрона (Мура). Оставим на совести автора выражение «антисоветская пропаганда» и пойдем дальше: «Даже в предвоенные годы жизнь текла своим чередом. Женщины старались одеваться красиво и нравиться мужчинам. Мужчины хотели нравиться женщинам. В танцзале при роскошной гостинице «Москва» каждый вторник устраивались балы. На объявлениях о балах призывно красовались слова: «Конкурсы. Показы… Цветы. Конфетти. Серпантин». Там же открыли школу танцев, набирали новые группы для занятий по воскресеньям — с семи до десяти вечера. Рестораны и кафе гостиницы приглашали «хорошо отдохнуть, весело провести время и вкусно покушать». Центральный ресторан работал до четырех утра. Во многих ресторанах играли джаз-оркестры. Джаз царил тогда на московской эстраде.

В Большом театре давали «Пиковую даму», в Театре оперетты — «Сильву», во МХАТЕ — «Тартюфа», в Московском государственном театре имени Немировича-Данченко — «Периколу»… В Доме союзов шел вечер еврейского юмора с участием Соломона Михоэлса и Михаила Ромма. По понедельникам театры не работали, но если не ночная, то вечерняя жизнь продолжалась. В помещении Театра эстрады и миниатюр (на улице Горького, дом 5) играл популярнейший джаз Цфацмана, выступал куплетист Илья Набатов. Если же не было денег или не с кем было пойти в театр или на концерт, можно было просто фланировать по Тверскому, как это делал Мур и 20 апреля 1940 года, и 30 апреля, и 1 мая: «С весной Москва похорошела. Женщины стали красивее, интереснее».

Еще раз уточню, о каком годе речь в дневнике Георгия Эфрона — о 1940-м.

Через год Марина Цветаева уйдет из жизни, по своей воле, через четыре года Мур погибнет на фронте.

«Цветаеву эта новая Москва — без кустов, без деревьев, но с многочисленными автомобилями, — просто пугала. По свидетельству ее биографа Марии Белкиной, Марина Ивановна не выносила «серую асфальтовую пустошь» площади Восстания (Кудринской): «Когда она должна была прийти к нам одна, без Мура, мы обычно встречали ее на углу Поварской или Герцена. <…>. И когда мы переводили ее через площадь, она судорожно цеплялась за руку, то пускаясь чуть ли не бегом, то вдруг в самом неподходящем месте останавливаясь как вкопанная. Ей казалось, что все машины несутся именно на нее. А ведь Цветаева приехала в Москву не из глухой деревеньки, а из Парижа, одного из крупнейших мегаполисов мира».

Хочется и дальше цитировать Сергея Белякова, его «документальный роман» о жизни Мура в той предвоенной Москве — о блестящих концертах в филармонии, которые он обожал, о кафе и ресторанах, вполне доступных даже школьнику, о ста сортах мороженого, разумеется, как же без него, о парках и букинистических магазинах — о той беззаботной, искренне радостной, весело шумящей Москве, которая открылась тогда ему и которую он очень любил.

Все это настолько ярко и выпукло написано, что хочется понять природу этого ощущения.

А природа двойная. С одной стороны, говоря объективно, Москва сегодняшняя, в ее планировке, ментальности и даже бытовых привычках, родилась во многом именно в те годы. С другой стороны, возникает при чтении этих страниц и такое чувство — Москва того времени буквально торговала беззаботностью, «легкостью бытия», как товаром. Поштучно и вразвес, в нарезку и «кусочком». Зачем?

Ну а спросите у нее… Не ответит.

Третий год подряд в Москве проходит фестиваль «Театральный бульвар». Я к нему отношусь априори хорошо, люблю уличный театр, особенно запомнились прошлогодние выступления на Чистых прудах коллектива со странным названием «Пух и прах». Это была настоящая мистерия, что-то очень похожее на магию — представление называлось «Колкий пух». В нем, кстати, принимал участие мой знакомый, поэт Герман Лукомников.

«Постепенно скапливалась толпа, нарастало напряжение, пытаясь протиснуться в первые ряды, я увидел странно одетых людей, играющих странную музыку, запомнились слова припева: «Молись и кайся, молись и кайся, молись и кайся, Малыш и Карлсон».

Вслед за прологом, немного ведьминским и пугающим, потянулась процессия «ангелов» с большими пуховыми крыльями, «почти как у Полунина», и музыкантов огромного духового оркестра», — писал я тогда, год назад.

Но придя на фестиваль в этом году, я ничего похожего не обнаружил. Уличного театра как такового почти не было. Исключение составляла лишь группа под названием «Рэп-театр», они за неделю обучили пластике, пению и коллективному движению всех желающих, прямо с бульвара, и поставили прекрасную вещь — рэп-оперу на тексты «Слова о полку Игореве».

…Но в основном выступали профессионалы. Я прошел мимо площадки у метро «Чистые пруды», где почти каждый вечер исполнялись арии из оперетт.

Люди собираются на «Театральный бульвар» охотно, приходят сильно заранее, чтобы занять удобные места, долго ждут выступления, прекрасно реагируют. И я их понимаю — хочется стать участником события, почувствовать свою причастностью к действию, к импровизации, к тому, что происходит только здесь и сейчас, — будь то китайская акробатика, выступление живого оркестра с музыкой из фильмов Чарли Чаплина, оперетта…

«Добрый вечер!» — радостно сказал ведущий.

На сцену, маршируя, вышли взрослые дяденьки и тетеньки в пионерских галстуках и запели хором: «Легко на сердце от песни веселой! Она скучать не дает никогда…» Народ внимательно слушал. Многие улыбались. «И любят песню деревни и села… И любят песню большие города».

Ввяжешься в спор о старой и новой Москве — и не вынырнешь оттуда, из этого вязкого тумана аргументов и доводов. Сколько страстей кипело, например, по поводу новой системы маркировки схемы метрополитена — нужны ли эти номера, эти напольные указатели, этот акцент на цвете той или иной линии? И вот уже все привыкли, не прошло и года. И кажется, что это так просто и естественно — когда указатель перехода у тебя прямо под ногами и две «Октябрьские» обозначены разным цветом.

Глупо спорить с тем, что Москва при мэре Собянине пережила целую транспортную революцию (сотни новых артерий, станций, гигантская, возникшая заново инфраструктура, очень важная для жителей), революцию цифровых услуг, революцию жилищного строительства, здравоохранения, и это, конечно, навсегда останется в истории.

Жителям города всегда что-то сильно не нравится в действиях городских властей — и тут за примерами далеко ходить тоже не надо: пресловутая «собянинская плитка», опасная для пешеходов в холодные месяцы, новая система водостоков, которая не раз уже приводила к стихийным бедствиям и транспортным коллапсам, многомесячные очереди к специалистам и медицинским услугам в том же здравоохранении, но главное — наступление строителей на привычные зоны отдыха: любимый овраг, лесок, скверик, парк — и если раньше жители еще сопротивлялись, выходили в пикеты, сносили заборы, писали коллективные письма, то теперь все поняли — бесполезно. Всё решается без них.

В Москве многие прекрасные старые особняки, усадьбы, памятники архитектуры реставрируются, обновляются, о чем можно прочитать прямо в метро на специальных мониторах в вагонах — но… Но более полутора тысяч памятников еще год назад были лишены охранного статуса, и теперь их снос не требует специального согласования — и это тоже реальность.

Старая Москва (причем совсем старая) снова рискует обернуться новой — уже в прямом смысле, когда внутри старой застройки, в самом центре появятся «вставные зубы» новой архитектуры. Да вот и мой дом в Черемушках — вроде еще совсем новый, он вдруг стал старым и подвергся капремонту, решили обновлять фасад, дом покрылся строительными лесами. Я же говорю, тут старое и новое всё время меняются местами.

Впрочем, об эпохе мэра Собянина пусть с цифрами и фактами рассуждают профессиональные аналитики. Я же о другом — о воздухе этого времени, воздухе Москвы, понятии бесплотном и почти, повторюсь, неощутимом.

…Хожу по Москве, честно сказать, как подорванный.

Придумываю маршруты, изучаю давно уже изученные переулки, вглядываюсь в дома. Практически каждый день.

Чувство, что я Москву могу потерять навсегда, появилось во мне почему-то. Может быть, в этом причина. А может, и в чем-то другом.

Не хотелось бы, конечно, чтобы исчезла совсем, да и само чувство субъективное вполне. Но оно есть. Для меня «Москва внутри себя» — это город всегда живой, независимый, свободный. И вечный. Такое тонкое, неуловимое чувство. И вот оно постепенно исчезает…

Помню, как выдался в Москве такой день — солнце сквозь сплошные и тонкие облака, и вот такой погодный феномен: как будто всё вокруг облито серебром. Прошел дождь, я вышел на Профсоюзную улицу и обалдел, настолько ясным было оно, это сияние, исходящее от города, от асфальта, от домов, от неба, и оно было слитным, как будто кто-то включил излучатель.

Выдохнул, оглянулся.

Многие останавливались и, прищурясь, как и я, тоже смотрели в перспективу — туда, где чуть поднимается наша улица на Беляевский холм, к небу.

Какой-то фотограф, любитель прекрасного, подсуетился, поставил штатив, камеру и пытался поймать самый лучший кадр.

Какая-то вновь «украденная» радость и в то же время некий знак, данный нам в утешение и в назидание — живите как люди!

Недавно обнаружил храм, в котором еще не был, — всех святых на Кулишках в Малом Трехсвятительском переулке. Это совсем рядом с Хитровской площадью. Храм очень интересный, древний, да и всё вокруг — летним вечером — показалось поразительным каким-то: тихим, ласковым, уютным, в проулке между домами, в старом проходном дворе сидит молодежь на ступеньках, шум голосов, звон бокалов. Красота.

Вот он, московский воздух!

Воздух новой Москвы….

Конечно, я бы и сам не прочь купить кусочек этой беззаботности, хоть самый маленький. Но, наверное, в моем возрасте и в моей ситуации мне это просто «не по карману» (тут не про деньги).

Но мой вопрос к этой новой московской беззаботности — он, собственно, в чем? В том, что всю ее как бы окружает такой невесомый стеклянный шар, зеркальная сфера. И что есть ощущение, что она вот-вот разобьется.

Лев Каневский