Между двух стен, или Почему говорить по международному — это очень дорого

Когда мне было 10 лет, мы с бабушкой часто лежали на диване и смотрели фильмы по СТС. Оптимус Прайм однажды нам сказал: «Наши расы объединены прошлым, которое было давно забыто, и будущим, в которое мы смотрим вместе. И я говорю вам об этом, чтобы о прошлом наших рас не забывали. Ибо эта память помогает нам жить дальше».

У миллиона россиян есть родственники в Украине. Семьи в наших странах переплетены, и, несмотря на мрак вокруг, эти связи не порвать. Они сильнее любых слов, звучащих из рупоров. Как бы странно это ни звучало, но именно на простых словах такие связи в последние годы и держатся. Особенно на телефонных звонках.

Почти каждый день мы говорим с бабушкой по телефону. Уже тысячи звонков. И это только у нас.

Мою бабушку зовут Ира. Родилась она в Харькове и живет там до сих пор. В детстве она «на ногах никогда не стояла и бесилась в зарослях шелковицы». Зимой бегала по снегу босиком и никогда не болела. Моя бабушка самая крутая на свете. Но в последние дни она всё чаще говорит, что после себя оставит мне целых две квартиры в Харькове. Говорит, как похудела до 50 кг и через силу варит любимый щавелевый суп.

Обычно мы болтаем, когда я сижу на своем красном балконе, где выращиваю красную герань. И ни от чего не прячусь. Герань всё распускается.

Сражаемся мы уже очень давно… По крайней мере, я слышал, что по телику так постоянно и говорят. Там показывают татуировки со свастиками, последствия терактов, солдат на передовой, цитаты Путина уже крутят бегущей строкой по «России 1».

А я достаю телефон. У бабушки нет аватарки (так и не научилась их ставить): большая буква И и ниже — «Ира бабушка любимая». Прыгают три точки. Я сижу и вспоминаю, как началась наша война… против снеговиков, конечно!

Совсем маленьким я был еще тем тертым калачиком. Ну или очень хотел им казаться. Поэтому всегда и дрался. Помню, как мамы уводили других детей с площадки, стоило нам с бабушкой выйти из подъезда. А после того случая, когда я вмазал какому-то мальчику ногой по губе, мы и вовсе стали гулять только по ночам. Бабушка придумала новую игру — как я понял совсем недавно, чтобы куда-то деть эту «злую энергию». Так мы начали ломать чужих снеговиков.

Под покровом ночи, в пузатых пуховиках мы выходили из подъезда. Бабушка всегда стояла на шухере, пока я изо всей силы сшибал их всем телом, как нападающий в американском футболе. Потом мы валялись в этих снежных «осколках» и делали ангелочков.

За окном снежные хлопья возвращаются тополиным пухом. Я снова слышу знакомую историю по снеговиков. Она, как и множество других, я уже и не вспомню, какой раз звучит за эти пять лет, что мы болтаем по телефону. Вместе с ними бабушка мне рассказывает, как ищет две стены, о которых до недавнего времени я толком и не знал. По ТВ она часто слышит такую фразу: «Первая стена принимает на себя силу взрыва, а вторая защищает от осколков».

За время нашей с бабушкой войны мы стали чаще созваниваться, переговариваться, несмотря на ее боязнь, что нас кто-то прослушивает. Ну и пусть, мне скрывать нечего. Сквозь помехи я слышу привычное эхо знакомого дома с выбитыми окнами, рев сирены, иногда какой-то грохот, когда бабушка выходит из укрытия, чтобы покурить. С улыбкой (я ее не вижу, но знаю, что она улыбается) она говорит, как любит красный LD и ментоловый Kiss. Она фантазирует, что давно бы купила себе «Феррари», если бы в ее студенчестве было модно не курить.

Я снова слышу про свои квартиры в Харькове, на которые она копила всю жизнь. Резкий скачок — и вот я снова маленький. Мне нравится слушать эти истории, а ей — их рассказывать. Мы редко рассуждаем, обсуждаем. Чаще вспоминаем что-то близкое нам обоим и родное.

Как я в детстве путался и говорил «Блатонежка и семь гомиков». Как я знал профессии гномиков наизусть и даже цвета их шапочек. Как мы учили таблицу умножения. Про мои первые неудачные свидания, как «эта сучка вертела тобой как могла, а потом и прибежала на следующее лето».

Потом — как они работали проводниками, как мы с мамой ездили к нему на кладбище.

Я с Вовой виделся только на кладбище. Сейчас его имя на плите поросло чем-то зеленым, будто множество сверчков слетелись на нее за эти годы.

А тогда я стоял у его памятника и никогда не знал, какой ему задать вопрос.

Скорее я даже стеснялся.

Но я всегда был рад этим поездкам с такой спокойной мамой на такое спокойное кладбище. Ставить свежие розы и потом «навещать его друзей». В такие дни она всегда была добрее обычного. И в машине разрешала не затягивать ремень и выключала радио.

Примерно так же каждые зимние каникулы мы ездили и к бабушке.

Ночь. Мы мчим в Харьков или Славянск. Я лежу на задних сиденьях и укрываюсь курткой. Слышно только шум двигателя, как фырчит печка и Елка поет про воздушный шар мандаринового цвета. Из окошка видны снежные хлопья, я на них дышу и рисую еще больше снежинок. В такие дни я так рад был молчать, когда мама рассказывала про нашу огромную семью…

Вот мы с бабушкой и обсудили все «новости», она говорит:

— После моей смерти тебе достанутся целые две квартиры в том, что осталось от Харькова!

— Да я понял, мам… — Я почему-то всегда называл ее мамой.

Особенно это было смешно, когда на пляже в Болгарии под удивленные взгляды окружающих я так окликал женщину все-таки в возрасте… Она всегда смущалась, что люди подумают — мол, «старородящая», а я лишь хотел еще раз сплавать до буйков! Окунуться в мир акул и водных монстров.

Она правда проводила со мной уйму времени, пока мама страшно много работала и пыталась заработать нам на еду и новый костюмчик к 1 сентября.

Сейчас, засыпая каждую ночь, бабушка мечтает просыпаться голой. Не держать собранным чемодан и не обсуждать с подругами, стоит ли пихать в него зимние куртки. Не просить соседскую шпану помочь ей вставить новые окна.

— Слышишь? — В трубке орет сирена. — Пойду-ка покурю!

Вы знаете, пять лет по кругу один разговор. Я ей говорю:

— Может, такой вояж: Львов, Польша, Турция, Москва?

Она мне:

— Текилу, мой милый, нельзя пить без соли … Любовь — это после работы бежать домой и смотреть с ней «Пусть говорят» и хотеть проснуться вместе утром, а не просто трахаться, понимаешь, это хотеть целовать ее в губы, еще не почистив зубы… Твой дедушка так умолял родить ему твою маму, а потом не давал мне гулять с коляской… — Ну и всё в таком духе.

У бабушки всегда была сто и одна причина остаться в Харькове. Вначале она сидела со своей мамой, пока та не умерла. Теперь она ухаживает за сестрой, у которой прогрессирует деменция.

Еще у нее три кота: Бубон-батон (рыженький с диабетом), Басик (с онкологией, обожает лежать на подстилке) и Мурчик (вечно кусает ее за нос и снимает очки, он «самый умарный»). И песик Лаки, который вечно прыгает ей на живот.

И как ей уехать? Вот она крикнет в окно: «Ходи в гражданском, придурок!», потом продолжает:

— Я, конечно, не верю, что всё это закончится. Но сейчас [во время телефонного звонка] верю чуть больше. Хоть ты и безбожник (она вечно гонит меня к святой Матроне, а я смеюсь), но я вот сижу, смотрю на сбитые часы духовки и, когда они показывают одинаковые числа, говорю: «Спаси и сохрани, спаси и сохрани».

Чем ближе дроны долетали до Москвы, тем — парадоксальным образом — мы становилось ближе и с бабушкой. Я слышу взрывы уже не только по телефону и рассказываю: как успел окончить школу, столичный журфак, как устроился работать в лучшую газету в мире.

Бабушка смеется и отрезает:

— А на Первом нормально бы платили. — Мы молчим. — Спасибо тебе. После таких новостей хочется себя накормить. — Она это говорит то ли с тоской, то ли с надеждой.

— Как дела у тебя?

— Да как обычно… У нас в Киеве работают секс-шопы. У нас фонтаны, клубы. Страшно, конечно. Эти бабахи ночные достали.

Но чаще она говорит:

— Я ничего изменить не могу. Я должна выбросить это из головы. Там разобраться и поделить всё не могут, а ты сидишь и что-то пишешь. Ты чего умничаешь? Ты там прав не будешь, горе ты наше. Но я сильная женщина. У меня всё получится. Я еще вас всех обниму. Я так скучаю по лего… И я на всё это срать хотела. Только вы аккуратно инструкции к конструкторам складывайте, я по ним буду собирать все оставшиеся ящики, что лежат на балконе. Вы же их не выкинули?

— Нет, бабушка, продали на «Авито». — Мы смеемся. Стараемся смеяться про запас.

Сложнее всего бросать трубку. Особенно когда она делает это словно в последний раз и с таким бабушкинским придыханием, будто она себя давно похоронила, говорит: «Я тебя люблю». С такой очень-очень жирной точкой в конце.

— И я тебя. Обещаю, мы встретимся, — говорю я.

— Ладно, кисонька, я тебя целую. Все буде добре. Дай бог, мы встретимся.

Ее голос разрезается помехами, и мы шутим, что меня уже никогда не пустят в Харьков, и она в Москву уже вряд ли поедет. Поэтому договариваемся напиться в Турции. «Как-то по-нейтральному».

Будто на вечность всё тонет в тишине. Я звоню, с тревогой слушаю рингтон и ищу две стены, про которые мне всё время говорит бабушка.

Такие, например, были у нас в Барановке — небольшой деревеньке, где я проводил всё лето. По утрам мы обливались водой и бегали по полю, объедались малиной, в надувном бассейне плавали с пчелами, иногда меня купали в этой всем знакомой адской мутной бочке. Домик тот был с огородом, как мне тогда казалось, размером с целый город. Она еще придумала игру — и обычный мальчик стал зо-ло-то-ис-ка-те-лем!

Я долго копал картошку, собирал ее в звенящее ведерко с болтающейся ручкой. Моя тетка говорила, что тот, кто усердно работает, найдет клад — настоящие дублоны! Правда, в земле была лишь пара гривен. Об этих приключениях я рассказывал другу Боре –– черно-белому бычку. Вместе мы записывали местные страшилки, разные истории, я читал ему сказки. И как я удивился, когда узнал, что он не корова! Но в жизни и не такое бывает.

Бабушка вечно повторяет: «Две стены», — и я что-то понимаю.

На той даче у нас была игра: перед сном прятаться в высоких зарослях около деревенского домика, пока страшная тень нашего соседа не найдет меня в огромном поле и я не завизжу как поросенок.

Идет гудок.

Я вспоминаю силуэт: очень высокий и страшный. Полнолуние, но в моей душе поет солнце. Моя бабушка мне шепчет: «Все буде добре!» — и тихо смеется. Так в этом поле мы сидим вдвоем, смотрим на огонь, горящий вдали. И вижу две стены углового дома — моего дома, в котором, наверное, сейчас кто-то прячется, как я в то лето. Держится ниже травы. Ищет две стены. Но тогда, много лет назад, держа за руку бабушку, я ни капли не боялся, что тот черный человек меня поймает и защекочет до смерти.

Она не берет трубку.

Наверное, выходила покурить, а теперь снова вернулась в укрытие, где просто не ловит инет. Я не понимаю, как можно не любить мою бабушку и называть ее врагом. Посмотрите хотя бы на ее «бытовуху».

Сейчас бабушка переезжает во вторую квартиру. Харьков под обстрелом всё чаще. Она реже говорит о моем «наследстве». Да и на хер оно мне нужно. Прости, бабушка, за это.

Что иногда ругаюсь.

Снеговики всё не тают, и я продолжаю бороться с ними один. Иногда я не уверен в своих поступках и в том, что делаю всё правильно. Единственное, что я знаю точно: кто-то из нас — она или я —позвонит уже завтра. И я уверен, таких звонков будет тысяча.

Леонид Мирошников