Молчание больше не «знак согласия»

Казалось бы, всего несколько сотен человек, преимущественно молодых, собралось у здания Верховного суда России — не тот масштаб и не та аудитория, по которым можно судить о серьезном общественном сдвиге. Да и когда сама принадлежишь к той молодой части общества, у которой рекомендации в TikTok и Instagram* почти всегда политические, бывает сложно уловить момент, когда привычная для твоего информационного пузыря мысль выходит за его пределы. Сложно понять, когда неблизкая тебе самому по взглядам аудитория приходит к выводу, что реальная альтернатива лучше несменяемой монополии.

Однако в этот раз всё действительно кажется иначе. Массовый протест всё чаще рождается не из оппозиционных призывов и не из работы рекомендующих алгоритмов, а из повседневного опыта тех, кому сама власть через мобилизационный страх, блокировки, цены, бензин и постепенно разрушающуюся привычную жизнь напомнила, что политика касается их напрямую. И привела их к мысли, что нужно наконец принять участие в попытке повлиять, как бы безнадежно сами изменения ни воспринимались.

Конечно, это пока не строгий социологический вывод, а наблюдение за тем, как меняется язык публичных разговоров о предстоящих выборах, однако у наблюдаемого сдвига уже можно различить внутреннюю логику. Логика не в том, что люди поверили в возможность победы партии мира, честный подсчет голосов или даже в то, что их бюллетень будет иметь хоть какое-то инструментальное значение. Логика в том, что они просто всё меньше готовы позволять, чтобы их вынужденное молчание автоматически засчитывали как согласие.

Возможно, точнее всего назвать происходящее отзывом молчаливого согласия, когда прежняя пассивность еще не сменилась надеждой, но уже перестала быть удобной формой сосуществования с властью. Иначе говоря, распадается лояльность по умолчанию.

Здесь действительно возникает соблазн заговорить о выученной беспомощности, ведь если из года в год человек видит недопущенных кандидатов, переписанные правила, преследование наблюдателей и заранее известный результат, он довольно быстро усваивает, что между его действием и политическим исходом нет никакой связи. А затем переносит это знание даже на те немногочисленные ситуации, в которых от него всё еще что-то зависит.

Но приписывать такую беспомощность всем людям, голосовавшим за «Единую Россию» или вообще не ходившим на выборы, было бы слишком удобным упрощением. Многие из них прежде не считали перемены невозможными, они просто не видели в них необходимости. Политика оставалась фоновым шумом, привычная жизнь в целом продолжалась, власть могла раздражать, но не настолько, чтобы искать ей замену, а голос за партию большинства, если он вообще отдавался, был скорее выбором продолжения знакомого порядка, чем свидетельством идеологической привязанности.

Российская несменяемость долго продавала себя не как политический идеал, а как отсутствие риска. Государство не требовало от большинства ежедневной любви — ему было достаточно невмешательства в обмен на предсказуемость. В реальности же долгое вчера было похоже на сегодня, но каждое вчера было лучше завтра.

Теперь, кажется, происходит принципиальное разъединение двух понятий, которые российская власть много лет старалась сделать синонимами, — несменяемость перестает означать стабильность. Более того, продолжение прежнего курса начинает восприниматься не как защита от потрясений, а как гарантия их продолжения.

И в этой инверсии риска, возможно, заключается более глубокая причина нынешнего интереса к альтернативам, чем в любой удачной оппозиционной кампании. Конечно, подорожавший бензин или не приехавшая вовремя посылка сами по себе не превращают человека в сторонника оппозиции, не заставляют его отказаться от поддержки *** и даже необязательно меняют его отношение к президенту.

Политизация начинается не с масштаба неудобства, а с объяснения его причины. Ведь пока что в массовом сознании каждая проблема существует отдельно: цены растут из-за жадности магазинов, бензин исчезает из-за паники, ажиотажа, дрон прилетает случайно, а посылка задерживается из-за нерасторопного продавца. Недовольство остается частным и почти безопасным для власти.

И исследования коллективного поведения давно показывают, что для действия имеет значение не только сила недовольства, но и то, кому человек приписывает ответственность за происходящее.

Голосовать за «Яблоко» призвали многие оппозиционные деятели, однако их призывы скорее дали уже возникшему настроению узнаваемое направление, чем создали его с нуля. Оппозиция годами повторяла, что даже сильно ограниченные выборы можно использовать для демонстрации несогласия, но прежде эти слова чаще всего доходили до уже убежденной аудитории и отскакивали от «зачем что-то менять». Теперь тот же призыв прозвучал в той реальности, где последствия государственных решений уже невозможно оставить за пределами частной жизни.

Существенно, что к подниманию политики начинают приходить люди, уже перешагнувшие порог молодости и потому лишенные удобного для власти объяснения, будто всякое несогласие является временной болезнью возраста. Молодежную поддержку можно объявить модой, развлечением, влиянием тиктока или политической неопытностью, рассчитывая, что вместе с первой работой, ипотекой и семейными обязанностями исчезнет и желание спорить с государством. Но значительно сложнее обесценить человека, который как раз из опыта работы, кредитов, цен, налогов, страха и ответственности за близких сделал вывод, что сохранение прежней власти больше не сохраняет его прежнюю жизнь.

Такие люди необязательно начинают называть себя оппозицией, не всегда готовы публично выступать против и могут по-прежнему с подозрением относиться к либералам, эмигрировавшим политикам и любым обещаниям быстрых перемен. Их политический вывод порой звучит предельно скромно, а-ля «пусть хотя бы увидят, что я не за них» или «надо попробовать других». Но для системы, устойчивость которой десятилетиями держалась не только на репрессиях и фальсификациях, но и на возможности принимать отсутствие сопротивления за одобрение, эта фраза может быть опаснее громкого оппозиционного лозунга.

Из этого не следует, что перемены теперь неизбежны или хотя бы вероятны уже в ближайшем будущем. Но для будущей истории важен не только результат ближайших выборов. Авторитарная власть может годами существовать при низком доверии, но гораздо труднее оставаться устойчивой, когда молчание перестало казаться нейтральной позицией. Человек может проиграть конкретное голосование, но если он уже однажды связал ухудшение привычной жизни с решениями власти и захотел лишить ее хотя бы символического подтверждения своей поддержки, то прежняя деполитизация не восстанавливается объявлением очередного процента.

В сентябрьском бюллетене «Яблока» не окажется. Но вопрос, из-за которого партия внезапно понадобилась столь разным людям, от этого никуда не исчезнет. Попробуйте спросить «за кого будешь голосовать?» у родственников или знакомых, которые от одного выборного цикла к другому отвечали «Единая Россия» или встречным вопросом «какая разница?». Вдруг ответ вас удивит.

Василина Тиссова

* Принадлежит компании Meta, которая объявлена в РФ экстремистской организацией и запрещена.