Заклинило

Диагноз этот многие в последние годы формулируют через советскую метафору — «застой». Соблазн понятен: несменяемый лидер, элиты, годами консервирующие конфликты вместо их решения, общество, всё менее доверяющее власти. Картинка узнаваемая. Проблема в том, что она неточная, и неточность здесь принципиальна, потому что от правильного диагноза зависит, есть ли у пациента шанс на выздоровление.

Начнем с уровня персонализации, который в Израиле действительно достиг величин, сравнимых разве что с симптомом.

Цифра сама по себе не сенсация — премьеры непопулярны сплошь и рядом. Сенсация в другом: среди избирателей коалиции доверие премьеру составляет 69%, а среди избирателей оппозиции — 4%. Не «низкий рейтинг». Не «спорная фигура». Практически зеркальное, симметричное расщепление общества на два лагеря, для которых один и тот же человек выглядит либо спасителем, либо главной проблемой страны, и третьего мнения на этот счет почти не существует.

В нормальной демократии премьер может быть обожаем или ненавидим, но сама система продолжает восприниматься отдельно от его личности. В Израиле эта дистанция исчезла. Возникла конструкция «за Нетаньяху или против Нетаньяху», и это уже не про политику — это про идентичность. А идентичность, в отличие от политических позиций, договорным путем не пересматривается.

Секрет феномена Нетаньяху вовсе не в том, что он умеет нравиться большинству, — тут давно есть вопросы. Секрет в том, что он превращает раскол не в проблему, требующую решения, а в ресурс, который можно эксплуатировать бесконечно.

Возникает конфликт правительства с Верховным судом — он оказывается в центре противостояния, а не сбоку от него. Идет война или маячит иранская угроза — он превращается в фигуру, менять которую в критический момент «слишком рискованно».

Получается идеальный замкнутый контур: кризис порождает страх перед последствиями смены власти, страх консолидирует электорат вокруг Нетаньяху, консолидация продлевает кризис, а продленный кризис делает политику еще более зависимой от одного человека. Схема работает не потому, что гениальна, а потому, что чинить фрагментированную, плохо умеющую производить устойчивые альтернативы систему оказалось куда сложнее, чем эксплуатировать ее слабости.

Самое опасное здесь — не долгожительство одного политика во власти, в демократиях такое случается регулярно и без катастрофических последствий. Опасно другое: разные части общества перестают признавать легитимность институтов всякий раз, когда те принимают решения не в пользу их лагеря. А для собственного политического выживания Нетаньяху методично делегитимирует именно те институты, которые способны поставить под сомнение его позицию, — Верховный суд, средства массовой информации, систему назначений. Это не побочный эффект его политики. Это ее сердцевина.

Цифры подтверждают масштаб проблемы жестче любых формулировок. В июне лишь 26% израильтян выражали высокое доверие правительству, тогда как 72% — низкое. И снова раскол почти зеркальный: 57% доверия среди сторонников коалиции против 5% среди оппозиции.

Это уже не про разногласия в оценке конкретной политики. Это две параллельные картины государства, где один гражданин смотрит на действия правительства и видит избранную власть, которая ведет войну и защищает страну, а другой смотрит на те же самые действия и видит институт, разрушающий систему сдержек и противовесов изнутри. И каждый совершенно искренне считает собственную картину объективной.

Судебная реформа 2023 года была лишь первым явным симптомом этой болезни, а вовсе не изолированным эпизодом. После 7 октября конфликт отложили, но не закрыли, и сейчас он возвращается практически в прежнем виде.

В июле правительство фактически отказалось признавать решение Верховного суда по реформе телерадиовещания: кабинет министров единогласно постановил, что любые решения и назначения прежнего состава управления не будут иметь силы, пока его состав не «приведут в соответствие с законом». Министр связи Шломо Караи в те же дни написал в соцсетях о снятии «оков судебной диктатуры», а наблюдатели всё чаще открыто говорят о том, что неподчинение постановлениям БАГАЦ из сенсации превращается в норму. Это ровно тот сценарий конституционного кризиса, о котором предупреждали три года назад, — просто выключенный на паузу войной, а теперь снова включенный.

выборы сменяют выборы, коалиции формируются и распадаются, идут войны и протесты, а общество каждый раз возвращается к одному и тому же вопросу об одном и том же человеке. Но здесь и заканчивается сходство с советской моделью, и дальше начинаются принципиальные различия.

В СССР не существовало реальной конкуренции за власть, независимой журналистики в современном смысле и механизма смены руководства извне системы. В Израиле всё это есть и работает. Правительство может проиграть на выборах. Коалиция может развалиться от внутренних противоречий, что время от времени и происходит. Верховный суд, несмотря на растущее давление, продолжает выносить решения. Оппозиция не декоративна и реально претендует на власть. По данным Axios, накануне октябрьского голосования коалиция Нетаньяху получает ориентировочно от 49 до 53 мандатов — заметно меньше 61, необходимого для формирования правительства, и заметно меньше нынешних 68. Это не имитация политической конкуренции. Это самая настоящая конкуренция, просто протекающая внутри больной системы.

Показательно и то, что институциональная устойчивость Израиля вовсе не рухнула целиком — она сохраняется избирательно, но там, где это важнее всего. В июне 62% граждан выражали высокое сохранение доверия к отдельным государственным институтам, а значит, у системы еще остается доверие начальнику генерального штаба, а в мае 74% выражали доверие ЦАХАЛ в целом, притом что доверие к политическому руководству опустилось в разы ниже этих цифр. Общество перестает доверять политикам, но сохраняет запас прочности, способный сопротивляться сплошной поляризации.

Цена этого затянувшегося паралича давно вышла далеко за пределы Кнессета. Политическая нестабильность влияет на инвестиционный климат, миграционные потоки, отношения с Вашингтоном, работу судебной системы, бюджетные приоритеты, образование и способность государства формулировать хоть какую-то стратегию дальше следующего политического цикла.

Financial Times оценивает число израильтян, покинувших страну в период с 2023 по 2026 год, более чем в 150 тысяч человек, напрямую связывая эту цифру с войной, политической нестабильностью и экономической неопределенностью — и отдельно предупреждая о риске утечки как раз наиболее востребованных, высококвалифицированных специалистов, тех самых людей, без которых израильская экономика теряет свое главное конкурентное преимущество.

Поэтому корректнее говорить не о «застое», а о политическом заклинивании. Разница принципиальная. Израиль не перестал меняться: экономика работает, армия воюет, технологии развиваются, демография страны трансформируется на глазах, вокруг происходят колоссальные региональные сдвиги. Но при этом

Здесь важно расставить акценты честно. Нетаньяху не создавал раскола между светскими и религиозными израильтянами. Не он придумал противостояние правых и левых. Не он породил палестинскую проблему и не он повинен в отсутствии у Израиля конституции — слабость, заложенную в фундамент государства задолго до его премьерства. Но Нетаньяху стал политиком, который научился существовать внутри этих трещин лучше кого бы то ни было — не заделывая их, а конвертируя в собственный политический капитал раз за разом. Именно поэтому его уход, вероятнее всего, окажется необходимым, хотя и явно недостаточным условием для перезапуска системы. Заклинило не из-за одного человека. Но без его ухода расклинить эту систему, судя по всему, действительно не получится.