Коллаж: «Новая газета»
В нашей еженедельной подборке — новый роман одного из главных латиноамериканских писателей о тонкой границе между нормальным и «аномалией», первое на русском языке историческое исследование о Культурной революции в Китае и филигранная проза, осмысляющая историю через легенды, миф и ритуал.
Источник: livelib.ru
Перевод с испанского: Фатима Таутиева под редакцией Дарьи Синицыной
No Age
С одной стороны, Гильермо Арриага — один из самых признанных сценаристов наших дней, лауреат множества премий, прекрасно знающий, как сделать так, чтобы историю показывать, а не рассказывать. С другой — один из лучших современных писателей Латинской Америки. Который в совершенстве умеет именно рассказывать.
По-русски есть две книги Арриаги. Одна — почти традиционное (и трагическое) латиноамериканское размышления о диктатуре и насилии: «Эскадрон «Гильотина». Вторая — «Спасти огонь» — вышла не так давно и, хотя по форме напоминает нечто среднее между триллером и боевиком, на уровне содержания исследует темы творчества, зависимости, свободы и заключения — и даже современного искусства, так что остается только советовать прочитать эту уникальную мексиканскую мозаику.
И вот теперь в России выходит третья его книга, где Арриага полностью меняет правила игры — для себя и читателей. Это история Уильяма Бертона, молодого английского аристократа и врача конца XVIII века, который постоянно сталкивается с «аномалиями»: людьми, родившимися с особенностями развития, с проститутками, с таинственными путешественниками с Востока, привозящими уникальные лекарства, наконец, с гениальным, но сумасбродным хирургом.
Все эти люди в каком-то смысле отвергнуты миром, и встречи с ними — знакомство с настоящей изнанкой эпохи Просвещения в его центрах — Эдинбурге и Лондоне.
Несложно предугадать, что просветительский рационализм будет отступать под давлением реальности, не ведающей никаких законов и прав. Попытка исследовать жизнь как она есть совпадает с вечной темой бунта героя против своей семьи.
Здесь можно было бы предположить, что он станет этаким романтическим героем-одиночкой, тем паче что и время тому способствует. Но нет, к удивлению читателя, Уильям Бертон идет к своей цели: стать прежде всего хорошим врачом, понимая эту профессию как служение людям и обществу.
При чтении книги я все время ждал какого-то подвоха: а что, если за этим интересом к униженным и оскорбленным кроется что-то другое? Но нет: несмотря на тонкую игру с литературой сентиментализма и романтизма, по самой сути своей «Аномалии» — книга предельно серьезная. Медицинская профессия главного героя важна для Арриаги среди прочего потому, что с ее помощью он создает что-то вроде масштабного физиологического очерка об окружающем мире, а еще дает волю своему историческому воображению, отправив молодого врача в путешествия. Для Арриаги, как и для любого латиноамериканского писателя, очень важна социальная тема, остающаяся актуальной сегодня даже при взгляде в конец XVIII века. Форма подражает содержанию: роман написан с прекрасной странностью и блестяще переведен на русский.
Источник: chitai-gorod.ru
Название книги говорит само за себя. Первый исторический труд, посвященный «Великой пролетарской культурной революции» (таково официальное название великой трагедии), который выходит по-русски. Пожалуй, этого уже достаточно, чтобы подчеркнуть важность книги. Но есть и кое-что еще.
В последние годы на русский было переведено много прекрасных китайских романов о Культурной революции и ее эпохе — Мо Яня, Цзоу Цзинчжи, Юй Хуа, Янь Лянькэ… Кстати, далеко не последнее место в этом ряду занимает и научно-фантастическая «Задача трех тел» Лю Цысиня. Все эти книги — не только очень хорошая литература (к тому же бережно переданная по-русски), но и мощное художественное исследование исторической памяти и исторической травмы. Если это вершина айсберга, остается только поражаться тому, как детально и аккуратно современные китайские писатели разрабатывают жанр исторического романа. Право, нашим мастерам культуры есть чему поучиться.
Книга Линды Джейвин задает контекст для этой истории и при этом удачным образом не только рассказывает о ключевых исторических фигурах, событиях и процессах (и делает это очень живо). Главное, что она ставит вопросы, над которыми важно подумать любому читателю, российскому — в особенности. Хотя бы несколько минут в день. Самый важный из них — вопрос без ответа (вернее, каждое поколение будет отвечать по-своему): как это стало возможно?
В истории Культурной революции и других подобных событий (в основном свойственных тоталитарным режимам) всегда есть что-то неуловимое для логического мышления. Еще год или даже месяц назад лидеры этих самых режимов были вполне рациональными и жестко прагматичными, а сейчас уже действуют (по великому определению историков Михаила Геллера и Александра Некрича) как утопия у власти. Так и получается, что с одной стороны — прекрасно реконструированные автором партийные съезды, совещания и слеты, проработки и чистки, трагическая статистика, с трудом поддающиеся пониманию механизмы принятия решений и уже десятки тысяч жертв. А с другой — всё быстрее раскручивающаяся спираль насилия, вовлекающая в свою орбиту всё большее количество людей (и палачей в том числе), на фоне пугающего отсутствия рациональности в действиях власти.
Главные решения, ставшие основой для Культурной революции, достаточно хорошо известны (и Линда Джейвин только уточняет их исторический контекст): это желание сделать кого-то ответственным за провал Большого скачка.
И все равно кажется, что масштабы «проблемы» (даже если она и существовала только в больном историческом воображении верхушки партии и правительства) ни в коей мере не соответствуют предложенному «решению», одному из самых страшных в мировой истории.
Утопия у власти обернулась в итоге трагедией с миллионами жертв и глубочайшим социальным конфликтом (исторические параллели проводить не буду, все и так всё понимают). Неужели это было необходимо только для того, чтобы понять, как не надо управлять страной, да еще такой огромной, как Китай? В современной китайской литературе (и не только — в интеллектуальной истории, в истории идей) есть целое направление исследований, посвященных тому, чтобы придать хоть какой-то смысл этой великой трагедии. Построить утопию в Поднебесной (или где бы ты ни было еще) оказалось невозможно. И наступившее вслед за тем страшное отрезвление вроде бы помогло осознать, в каком направлении надо двигаться Китаю. А это значит, что великий экономический сдвиг, осуществленный Китаем в конце XX века, был подготовлен в том числе и чудовищной исторической травмой, послужившей в этом случае жутковатым горючим.
Линда Джейвин справедливо пишет, что наследие Культурной революции до конца еще не осмысленно, да и вряд ли это будет возможно в обозримом будущем: «Над настоящим Китая нависают две тени. Первая — тень цензуры, приказывающая забыть, чтобы прошлое не вышло из-под контроля. Вторая — тень самой Культурной революции, которая требует помнить, чтобы прошлое не подчинило себе настоящее». Однако тот факт, что китайцы не стали отсрочивать рефлексию об этом событии на бесконечно долгое время и взялись за его осмысление как можно быстрее, не может не вызывать уважения. Особенно в России, где малая часть похожего процесса — попытки осознать сталинские репрессии — заняла вдвое больше времени.
Источник: соцсети
«Новое литературное обозрение»
Анатолий Рясов — один из лучших стилистов в современной русской прозе, которого критики и филологи причисляют к неомодернизму. И своим новым романом он подтверждает этот статус. «Катакомбы, колокола, костры» вышли в серии «Художественная словесность», ориентированной в том числе на эксперимент в прозе. В чем же экспериментальность этого текста?
Начну с того, что создан он на стыке воображаемой этнологии, антропологии и мифологии, что и придает ему тревожное чувство жизненного правдоподобия. Голосов рассказчиков в романе много, но все они переданы от первого лица, как бы в записи, сделанной включенным наблюдателем в степи.
Голос и его запись — образ неслучайный: в этой полифонии не может быть какой-то одной истины, наоборот, у каждого своя правда и своя часть истории. Вместе они сплетаются в красивую и страшную легенду, а растворяющийся в них автор служит только проводником, этаким ловцом забытых голосов.
Я не хочу пересказывать сюжет и становлюсь только на завязке. В какой-то момент из степи уходит ветер, исчезают звуки и запахи, и непонятно даже, в какую сторону будет клониться трава. Несложно догадаться, что ветер — метафора какого-то жизненно необходимого для людей степи вещества. Причем, кажется, не совсем материального. И после того как люди его лишаются, степное общество погружается в кризис. Безветрие — безжизненность. Время остановилось.
Название романа говорящее: люди ушли в катакомбы, наверх их могут вызвать только колокола, и там уже горят костры. По этим деталям становится понятно, что один из важных источников этой книги — «Машина времени» Герберта Уэллса.
Как и английский классик фантастики, Анатолий Рясов тоже разрабатывает тему цивилизации и варварства, насилия и авторитарной власти… И делает это, так сказать, в чистом виде, без привычного нам исторического контекста, но с обращением к мифам и ритуалам. И это кажется особенно важным.
А что, если конец света уже наступил для одного степного народа или какой-то другой культуры? Просто мы этого как бы еще не заметили. Поэтичность описаний позволяет сделать интересный мыслительный ход: вдруг перед нами те самые легенды, которые остались от исчезнувшей цивилизации, и теперь они передаются из уст в уста, а автор только пытается их каким-то образом зафиксировать? Это единственное в своем роде размышление о мифах и истории, о незаметной грани между ними, написанное удивительным языком.
При желании, кажется, можно найти источники этих легенд. Но лучше оставить их в неприкосновенности.
Макс Володин
{{subtitle}}
{{/subtitle}}