1937-й и другие годы

«— Прости, отец, опять я к тебе, — сказал Феликс, входя. — Так как же все-таки — был тридцать седьмой год или нет? Не знаю, кому и верить.

— Не был, — ответил отец отечески ласково, — не был, сынок. Но будет…»

Зиновий Паперный, пародия на роман Всеволода Кочетова «Чего же он хочет?»

Нет-нет, конечно, сейчас не 1937 год… А какой?

Не 1966-й.

Приговор Андрея Синявскому и Юлию Даниэлю, с которого отсчитывается история диссидентского движения (точнее, с митинга с требованием гласности процесса и лозунгом «Соблюдайте советскую Конституцию!» в декабре 1965-го), а также расширение числа политических статей в Уголовном кодексе — 7 и 5 лет лишения свободы соответственно. Шум на весь мир…

Не 1967-й.

Приговор Владимиру Буковскому — 3 года лишения свободы.

Даже не 1968-й, а уж на что впечатляющими были заморозки.

В начале года — «процесс четырех» (Гинзбурга, Галанскова, Добровольского, Лашковой) — 5 лет, 7 лет, 2 года, один год лишения свободы. Кампания открытого возмущения, появление феномена «подписантов», протестовавших против расправы над молодыми людьми.

Приговор по делу «семерых смелых», вышедших на Красную площадь в августе 1968-го, в октябре того же года — 3 года лишения свободы, 2 года и десять месяцев лишения свободы, 4 года ссылки, 5 лет ссылки, 3 года ссылки; Наталья Горбаневская наказания не понесла (пока).

А так, конечно, 11 лет и 1 месяц Льву Марковичу Шлосбергу* — не 1937-й…

Процесс создает опасный прецедент: значит, ТАК можно.

Процесс указывает на новое состояние системы: количество Кафки должно перейти в качество — и оно перешло. Это новое качество системы, у которой отключены ограничители и сгорели предохранители: она не в состоянии соблюдать не то что свою Конституцию, но и собственное же репрессивное право. Процесс не укладывается в рамки репрессивного права, превратившегося за годы СВО в огромный неряшливый палимпсест, состоящий из актов, противоречащих друг другу и уж тем более Конституции.

Процесс — ответ на вопрос: «А где же ваше гражданское общество?» Вот оно, здесь, в России, в зале суда, в автозаках. 11 лет и один месяц — это оценка стоимости гражданской смелости.

Это ответ тем, кто через губу говорит о Шлосберге — «нет никакого срединного пути». Господи, о чем вы, «народные витии»? Шлосберг — о человеческих жизнях, а вы о чем? Это и ответ Европе, для которой все россияне — на одно лицо. Это и ответ на бесплодные споры о коллективной вине и коллективной ответственности. Шлосберг, как и многие другие, взял эту ответственность на себя. «Иноагент Шлосберг» — так пишет подцензурная пресса, давая понятие «иноагент» без кавычек. И это бывшие коллеги из «качественной прессы» — как спится вам по ночам, какой, милые, год у вас на дворе, уже не тот ли самый?

Не стыдно ли теперь за травлю Шлосберга? За дрязги, которые совершенно не интересны тем молодым людям, которые «вышли на площадь», как в 1965-м. Все эти споры — «Яблоко» такое, Шлосберг сякой — вчерашние войны оппозиции. Точнее, позавчерашние. Новому поколению российского гражданского общества они непонятны и неинтересны.

Новый «1937-й» не похож на тот 1937-й. Но не по количеству, а по качеству и процентному содержанию нарочитого абсурда вполне заслуживает это высокое звание. Все происходившее со страной рано или поздно должно было вылиться в этот приговор. И в человеческие образцы на «доске почета» — судья Малявина, прокурор Горячева.

Когда-то Анатолий Якобсон очень точно написал о выходе на площадь «семерых смелых» — это «явление не политической борьбы (для нее, кстати сказать, нет условий), а явление борьбы нравственной». Лев Шлосберг продолжил, воспользуемся термином Якобсона, «драгоценную традицию» — «начало самоосвобождения людей от унизительного страха, от причастности к злу».

* Внесены властями в реестр «иноагентов».