Автор смотрит сны в Саянах

1.

Рушилась Берлинская стена, с купола Сенатского дворца московского Кремля спускали красный флаг СССР, падали башни-близнецы, заканчивалась российская СВО… «Мир больше не будет прежним», — писали всякий раз. И мир, меняясь, в основе оставался все тем же. А потом точно тихий ветер подул. И что-то пощелкивало. И все. Все стихло и повалилось. В зарослях окисляются конструкции, шлаковые валы оседают и в них видны одуванчики. Черноземы побелели. Угли сгорели добела. Холмы и горы обратились в пыль. Железо порыжело. Товарняки расцепились. На бывших пашнях и промзонах дети собирают грибы. Мужики на Севере. Или бродят тенями.

Кто-то полагает: Божий гнев. Другие, напротив: Бог наконец нас простил, сняв с нас проклятие труда. Кто-то видит: праздник кончился, и война кончилась, и любовь, и ненависть кончились, будни и отдохновение. Ничего в видимом мире не делается. Но что-то пока невидимое вершится.

Что же? «А вот что, — вопрошал и сам себе отвечал из приемника голос по-русски, но с акцентом, вероятно, очередной миссионер. — Землепашцы остались без земли и без плугов, мастеровые — без промышленных печей и заводов, банкиры и воры — без денег, убийцы — без жажды и страсти, цари — без царств. Так что ж. Пашни и не ждут плуга, деревья — топора, реки — запруд. И деньги не ждут кражи, они сами по себе. Вот и тебе о себе бы печься. И не об этом же они мечтали, и сны не об этом видели, банкирам и ворам не деньги снились, и землепашцам не плуг. Людям о людях надо думать. И — благодаренье богу, все отнявшему».

«Одно не отнять, — говорил голос. — Христианской души. Она остается после всего. Жить прежней жизнью люди больше не могут, они уходят от ее устроения, от ее цирков, ее театров, ее лобных мест, отказываются даже впитывать этот ее прекрасный с виду и губительный в сути своей дух. Оставшись без плуга, люди лишились возможности лгать. И братам и сестрам лгать, и себе самим».

В чем-то этот голос из приемника прав. Хлеб растет сам, люди, что пташки или рыбы, не работают, но сыты (и некоторые даже упороты). Всем перечисляют на счета «ренту». Как будто другой свет. Но тоже белый. Тоже, наверно, божий. Чей же еще?

С чего все тут начало отмирать, ветшать, валиться? С китайцев? Со схватки катехона с сатаной, как это называли? С предшествующих пожаров? Но все это было следствием — не причиной. С предшествующего пожарам воровства, что более смахивало на контрибуции с оккупированной страны?

На встречке, на грузовике «Хлеб» первая буква — стилизованная свастика. Хлам и мусор, и пыль ровно покрывают пространства. Вбитые и лишь подготовленные к тому, но напрасно, бетонные сваи. Поля свай. Как крестов, только перекладины лежат на земле.

Между заводских труб обосновались склады и базы с контрафактом, конфискатом и всем тем китайским барахлом, что исподволь подменило устои прежней жизни. Циничный оппортунизм, небрежение потребительскими радостями, предательство их, беспринципность — никакие бренды и лейблы уже не значат ничего — вся эта новая этика, новые небо и земля начались именно с китайцев. Они первыми стали делать вещи дешевыми, несовершенными и недолговечными. Все эти тряпки, ботинки, электронику, потом машины, мебель, потом и дома. Ну а зачем платить за эту туфту хоть и небольшие, но деньги? Зачем иметь это в собственности, если оно развалится через год-два-три? Сгорит во вдруг участившихся пожарах? Вещи, дома, машины все больше брали в аренду, меняя через год-два на новые — в той же аренде, по подписке в китайских смартфонах, потом в сиюминутной аренде.

Частную собственность почти победили. Вещизм и мещанство повергли. Новый социализм воссиял.

Каждому, кто готов был вступить в будущее, доставалось действительно по потребностям, и от каждого бралось по способностям. Таковая требовалась одна, она же стала безусловной ценностью: предсказуемость. Подписки на вещи. Ты все мог получить на время едва не бесплатно, никуда не ходить и ни с кем не встречаться, но оформив на сайте трех-четырех далеких отсюда корпораций автоплатеж из твоей подтвержденной ренты, покрывающий износ, подписавшись на обновления и обязавшись поменять на новую модель этого же с доплатой и страховкой.

С окончанием консьюмеризма, умалением вещей упростились и отношения людей. Установки на семью, как в телерекламе сока, ушли, как и сама телереклама, как и мода, понты и все, с ними связанное, — все это было оборотной стороной банков, а они теперь отсюда выпиливались: в кредитах отныне не нуждались ни квелые потребители, ни краснокнижные производители, больше никто свою жизнь и затраты на нее в будущее не переносил, жили сейчас.

Китайцы хитрые: все, что шло от них, не выглядело как сопротивление, но что же это, как не оно, покушение на основы, вызов новых-старых демонов забивания болта на все сущее. Главное — начать. И китайцы же вовсе не впаривали это, все само собой. Прежде само собой было потребление как не в себя, теперь вот это.

Когда-то китайцы, окружив сибирские города своими теплицами с помидорами, цехами, бараками, ставили ветряки. Их китайцам хватало, чтобы всех вокруг кормить и одевать.

Однако исчезли сами китайцы. Как сознание под наркозом. Как и было предсказано. Однажды снялись и ушли. Ничего не сказав — вот что гнетет. Ушли, как прежде многие другие, но китайцы-то здесь были долго, столько же, сколько и русские. Теперь, наоборот, отсюда в Китай и Монголию уезжают аборигены — на учебу и на работу. А тут вроде сейчас северные корейцы. Китайцы странно ушли — когда все стало уже так, как им требовалось, все по их разумению, как будто они приходили не за работой и деньгами, а с глобальной миссией, местными еще до конца не осознанной.

Ну а как? Ты не видишь? Опусти стекло для точности. Что ты поймешь в этом выцветшем, осыпающемся пейзаже? Прежде мягкая земля, что поедала трупы и рожала, прежде почва, гумус — теперь тлен. Прежде твердь, опора — отныне просто лежит. Несуществующая больше, выбитая, дефолтированная, из нее торчат выплавленные из ее руд штыри, арматура, трубки, трубы. Как из пораженного юрского гиганта торчит все то, чем его поразили попаданцы… Обнажились какие-то спекшиеся корки. Под ними уже ничего не шевелится, не клокочет огонь. А над ними то ли мелкие блеклые рудералы — нечто среднее между сорняками и забором, травой и мусором, то ли шевелятся залежи пыли. Нет, пыль еще метут, город отряхивают, обмывают, но это не помогает. Его засыпает так, будто он умер.

Что мы пропустили? Когда и как мы на Луне очутились? Снова пустыня на десятилетия — как так у нас получается?! Нет, ну давайте, растолкуйте: как так можно — как мы умудряемся вляпываться в одно и то же? Как так случилось, что жили зря, упахивались — и всё в топку? Гигаватты энергии, термоядерные выбросы внутренней секреции, сломанные судьбы миллионов, энтузиазм и воодушевление других миллионов, котлованы с закопанными телами, а теперь, в конце, подводя итог всему, — фотки в запрещенных мессенджерах со Змеиной горы от удирающих отсюда детей. Что дети — даже китайцы смылись.

Есть небольшая страта работников крупных корпораций: совсем другая жизнь, отдельный мир, наверно, эти люди отличаются уже физиологически, анатомией. Дифференциация человечества на марше. И одежду носят вроде ту же, но одеваются иначе, и разговаривают, и просыпаются, и засыпают — все у них не так. Массы же хоть и ведут еще привычное существование, пытаясь чем-то занимать себя, порой рожая детей, но уже без воодушевления, без всплесков и задора, с гормональным нулем; они и совокупляются вроде старомодно, но без того энтузиазма. Был советский человек, человек воистину нового типа, теперь следующий новый тип, что тоже очевидно.

Груды непонятно зачем, для чего обработанных камней (перед этим принесенных к себе на стоянку за 15 верст), оставленные в Африке Homo habilis. Теперь вот груды камней, непонятно зачем оставленные Homo sapiens. Голуби пьют из лужи. Им хорошо — могут напиться. Какая драма в их круглых глазах, в их красных безобразных ногах, переминающихся на прибитой дождями пыли. Какая притча в том, что этой пылью стало. Какая живопись.

Скоро христиане смело приварят на трубы по перекладине. Трубы готовы стать крестами. Будут самыми большими в мире. Уже и так повсюду кресты. Эти знаки отмщения, искупления, возрождения, чего только не. Выбирай — не хочу.

Или все пошло ветшать и валиться просто с прогресса, дошедшего сюда? Для добычи сырья больше не требовались людские массы, новые технологии отменили прежний мир с лесоповалами, шахтами, заводами, дедовскими промыслами. Потом и вовсе явились некие алгоритмы, кремниевый разум — ИИ.

Как трубы (и ладно бы только заводские) забыли свое содержание. Как пустые дороги — никуда, низачем.

Работа спасала, пряча нас от нас, и вот этот гипноз истек, и люди стали одинокими и голыми как деревья, обратились к сплошной, без снисхождений, экзистенции, отныне наедине с собой, прятаться некуда, бытие теперь без пробелов, без обеденных перерывов. И мы с этим новым бытием — лицом к продолжающей надвигаться стене, как в давнем рассказе Эдгара По.

А вот гофрированная жесть, караульные вышки, фигурки в черном. Как на некоторых нефтяных скважинах и экспортных трубопроводах, здесь пытались поддерживать прежние порядки, ведь это у землепашцев пашни заросли лесом, это гегемон остался без плавильных печей и станков, а цари — без царств, это банкирам некого стало обманывать, а вохру зэков не лишили и зэков не лишили вохры.

2.

Общего будущего у россиян не было, нет и не будет, и, допустим, мне, как жителю Красноярска, самого восточного миллионника (притом что он стоит в середине России, но за ним во все, исключая запад, стороны — на тысячи километров почти лишь одна природа), легко представить будущее только в данных природных ландшафтах, отъехав от Красноярска на север или восток всего ничего. Здесь всегда XVII век, кое-где XIX, и с чего бы этой стабильности заканчиваться? Да и чему, собственно, тут меняться, если особо ничего и нет, нет самого предмета для изменений? С окончанием СВО вернувшиеся целыми мужики снова привычно разъедутся по вахтам, к морошке, полярным овцебыкам (там не забалуешь). Их тут — мужиков в селах и малых городах — как не было последние лет двадцать, так и не будет. Перестанут давать пенсии и соцпособия — бабы вновь выйдут в огороды и перепашут их. Те стоят заброшенными с 90-х, с момента, когда пенсии начали, наконец, платить регулярно. Все более редкие дети по-прежнему будут расти травой. А поднявшись — исчезать.

Понятно, изменения ждут крупные города, а самые большие изменения, возможно, — Москву. Изменения грядут для тех, кого сейчас те самые мужики, сорванные с вахт, защищают от дронов, а потом должны продолжить кормить на вахтах. Во всяком случае, так это выглядит в сознании масс (и не столь уж далеко от истины). Представьте, из сегодняшнего дня, уже все зная, вы переноситесь на сто лет назад, в 1926-й (еще до коллективизации, ГУЛАГа, Голодомора, Великой Отечественной), спрашиваете о будущем двух друзей. Один — москвич, другой из Большой Мурты. Ни их представления, ни ждущая их реальность не совпадут почти ни в чем и не совпадут совсем по-разному. И это в стране, где через год Сталин введет в оборот понятие бесклассового общества, где уже провозглашены равноправие и братство.

И сейчас так, и что будет с Большой Муртой в 2032-м или 2039-м, примерно понятно (то же; даже в случае бурь, страстей, кровопролитий все равно уляжется к прежним значениям), а вот что в Москве… Вероятно, не будет ничего такого, чего бы не было раньше и что уже не описано. Один мой старый друг Сергей Владимирыч З. не раз говорил (и я в целом с ним соглашался, тем более и Платон нечто подобное утверждал, а кто мы такие, чтобы Платону не доверять?):

Хорошо, можно по-другому. Если ты упорно думаешь, что-то втемяшил себе, это уже есть. И тебе с этим иметь дело. От этого уже никуда.

Чего вам не говорили, о чем не предупреждали, чему вы не доверяете? Какая из антиутопий не сбылась? Или не сбывается сейчас, в эти минуты? Сорокин что-то придумал, что ли? Человеческим же языком сказано: утопия — то, что в принципе сбыться не может, а раз «анти» — так сбудется обязательно.

Есть, если что, свидетельство Бодлера — и что в нем неясного? — об эвменидах, этих дочерях ночи, богинях мести и проклятия, следящих, в частности, за отношениями отцов и сыновей и исполняющих функцию справедливости. Бодлер внятно описывает, какими они предстали перед его лирическим героем, как преследовали и терзали, как старшая из сестер совратила его, наполнила томлением. Это она то созерцает нагромождение и распадение облаков, то бредит и стонет (вы слышите ее?), это она пребывала рядом с Рахилью, рыдавшей о детях своих и не желавшей утешиться, это она была в Вифлееме в ту ночь, когда по приказу Ирода истребляли младенцев.

Вторая сестра не плачет, не стонет, по временам только неслышно вздыхает. Если она порой и ропщет тихонько, то лишь в уединенных местах, столь же печальных, как она сама, на развалинах городов, и когда солнце ушло на покой. Это сестра раба, гребущего на галерах, женщины, сидящей в потемках, не знающей любви и не имеющей, куда преклонить голову; всех тех, кто обманут, и тех, кто унижен; тех, которые отвержены законом предрассудков и детей, несущих на себе тяжкое наследие отцов.

О третьей же сестре герой заклинал говорить только вполголоса. Несмотря на тройную креповую вуаль, которой она окутывает свою высоко запрокинутую голову, можно подсмотреть дикий блеск ее глаз, огонь отчаяния, пылающий в них утром и вечером, днем и ночью, в час прилива и в час отлива. Она не хочет и слышать о Боге, мать безумия и советчица самоубийц. Тсс. Не будем — во избежание — повторять ошибки Бодлера и называть их имена.

Ну и что здесь требует пояснений?

Началась хрущевская оттепель, но отец в 1957 году в свои 17 лет по собственной воле отъехал от Москвы на восток на две тысячи верст, да так и осел. В октябре 1991-го, когда все только начиналось, уже я улетел из Москвы в том же направлении. Только на четыре тысячи верст. (Эйфория от августовских событий схлынула, и, в общем, все перспективы виделись ясными до прозрачности. Возможно, это мне так сейчас кажется, в реальности просто сработал отцовский ген.)

Разумеется, удаление от метрополии ни от чего не гарантирует, тем более сейчас. И все же. Чем дальше, тем больше ты можешь отвечать за свою судьбу и тем меньше того, на что ты повлиять в принципе не в состоянии. Подальше от начальства, поближе не то чтобы к кухне, но к автономности. (Знаю с десяток людей/семей, вернувшихся из столицы в последние годы — кто с началом пандемии, кто уже в ходе СВО.)

И здесь некоторые вещи кажутся важней того, кто именно сидит в Кремле: изменения климата, технологические аварии, инфраструктурные (они в азиатской суровой части России особо чувствительны), отравление земель, воды, воздуха. И насущные беды неизбежно задвигают на задний план все московское, все алжирское, чье-либо еще, и это нормально, потому что много ли у Алжира дум о Сибири. И беды никогда не исчерпываются, их хватает на всех сполна. Разговоры же о правах человека, справедливости и законах, гарантиях для личности, чести и собственности правильны и хороши (Белинский говорил об этом чуть не два века назад), но государство только и существует за счет отсутствия всего этого, сибирское сырье на мировых рынках веками выдерживает конкуренцию лишь благодаря занижению себестоимости — а его обеспечивает именно бесправие людей на этой бескрайней земле.

Но об изменениях основ российской государственности — см. начало данной заметки.