Армии нужны молодые и обучаемые

В конце июля Владимир Путин подписал указ об увеличении штатной численности Вооруженных Сил РФ за счет военно-строительных подразделений. По сути, это вариант стройбата, куда в советские времена зачисляли людей с отметкой «годен к нестроевой службе».

Зачем понадобились военные строители, когда на фронте вовсю действуют беспилотные машины? Надо ли бояться новой волны частичной мобилизации после сентябрьских выборов? Если да, то кому приготовиться в первую очередь? Объясняет кандидат политических наук, эксперт по оборонной политике, приглашенный научный сотрудник Школы Флетчера, Университет Тафтса, Павел Лузин.

— В России нарастает тревога по поводу мобилизации, которую могут объявить после выборов. Люди при этом забывают, что частичная мобилизация, объявленная в сентябре 2022-го, так и не прекращалась. Какова вероятность новой волны, есть ли в ней смысл?

— Мобилизация действительно не заканчивалась. Помимо тех, кого набрали в сентябре-октябре 2022 года, весь 2023 год из зон призывали зэков, их набрали 100–150 тысяч человек.

— Точно это неизвестно, но некоторые зоны просто закрылись.

— Статистику мы знаем, ее вскользь публиковал Минюст. Какие-то цифры власти называли, какие-то — опровергали, статистику закрывали, потом данные опубликовали, в 2023-м предпочитали об этом не говорить, в конце 2024-го открыли статистику, потом всё удалили с сайта… В общем, это сложно было понять. Но известно, что на начало 2022 года в России было 440 тысяч заключенных, из них около 40 тысяч — женщины. Это всё так называемое тюремное население, включая и колонии-поселения, и СИЗО. А к концу 2023 года осталось 250 тысяч заключенных. Понятно, что кто-то, наверное, вышел на свободу. И надо еще понимать, что все предыдущие годы шло сокращение тюремного населения, это было наследие еще медведевской модернизации.

— Но ведь не так, чтобы за год куда-то делись 150 тысяч человек?

— Конечно. В реальности может быть и больше — 150–200 тысяч. И встал вопрос, что делать с системой ФСИН. Ладно зоны — их можно закрыть, какие-то зоны предполагаются к закрытию всегда. Но проблема в том, что экономика ФСИН начала страдать.

Фсиновская система, может быть, бессмысленна, но она все равно какой-то продукт производит, на зонах делают не только форму, варежки и какие-нибудь изделия из дерева. Заключенные и плитку тротуарную делают, и на карьерах работы ведут. То есть ведется какая-то работа, пусть низкооплачиваемая и неэффективная, но при этом какой-то продукт ФСИН выдает. Когда заключенные пропадают, это продукт производиться перестает. А зэков в 2023 году много на контракт набрали.

В 2024 году заключенных еще продолжали выдавать по разнарядке. Это означало такой, по сути — ту же самую (частичную) мобилизацию. Потом стали брать подследственных, закон даже приняли специально. Сколько их выгребли, никто не знает, потому что подследственный просто подписывает контракт. Мы знаем, что в 2024 году контракты подписали примерно 320–360 тысяч человек; сколько из них были подследственными, а сколько — просто люди с улицы, мы не знаем.

— Мы ведь еще не знаем, сколько из них подписали новый контракт, потому что в статистику включают и тех, кто переподписывает контракт на новый срок?

— Нет-нет, продление уже идет автоматически. Переподписания были в 2023 году для добровольцев. И первая волна зэков, еще весной 2023-го, подписывала контракт на полгода, как это было у вагнеровцев. Минобороны ведь позаимствовало практику Пригожина, там тоже зэков на полугодовые контракты набирали. Потом всех перевели на обычный контракт: на год и уже бессрочно.

— Потом была еще одна веха: заключенным, подписавшим контракт, стали выплачивать федеральные 400 тысяч рублей, то есть зэки тоже теперь идут на СВО не только за освобождение.

— В любом случае это кнут и пряник: принудиловка и выплаты. Только надо понимать, что выплаты — это ведь не от доброго сердца. С одной стороны, для человека это какой-то стимул, он таких денег давно или вообще никогда не видел. С другой стороны, это монетизация снабжения: солдату дают деньги, из них он значительную часть тратит на униформу, на покупку раций, фонарика, бензопилы, генераторы, бензина, на покупку автомобилей в роту или дронов. Это всё — монетизация снабжения. Армия выдает униформу, но она быстро изнашивается, и все покупают на на тех же маркетплейсах.

Деньги идут и на другие нужды, элементарно на еду. Так что остается от этих денег немного. Кто-то успевает отправить какую-то сумму жене и детям, некоторые стараются даже кредиты закрывать, чтобы потом, как люди надеются, к ним вопросов не возникло. В любом случае деньги играют роль не только стимула, у них еще такая утилитарная функция.

— А само по себе то, что заключенным тоже решили платить при подписании контракта, означает, что уже даже в тюрьмах заканчиваются люди, готовые пойти на СВО?

— Мы не знаем, сколько заключенных идет сейчас.

— Вот набрали в 2023–2024 годах сколько-то сотен тысяч заключенных, сколько-то просто контрактников. Что это изменило в военном смысле?

— Это всё та же мобилизация. Получая деньги и подписывая контракт, человек попадает под полный контроль — он уже в армии, вероятнее всего, до окончания военных действий.

Если следовать российскому законодательству о воинской обязанности и военной службе, контрактника должны тренировать минимум три месяца, прежде чем он попадет на поле боя. Как долго их тренируют на самом деле?

Всё это — [частичная] мобилизация. Вспомните историю: люди во время войны шли самостоятельно, потому что в газете или по радио объявили, что Родина в опасности. Кого-то вызывали повесткой, совсем отмороженных приводили силой, но многие шли добровольно. Так работает массовая армия, большинство идет добровольно, потому что выловить всех никакого ресурса не хватит. А тут еще дополнительно: приходите сами — получите два с половиной миллиона рублей, а если вы на зоне — чистую биографию, помилование и какие-то деньги. Но всё это — волны [частичной] мобилизации.

— Все-таки характер военных действий поменялся. Вот эти волны частичной мобилизации — они какую роль сыграли? Они вообще нужны?

— Их роль в том, что российская армия продолжает воевать. Хотя в ней сохраняется некомплект. Многие недавно цитировали публикацию военного аналитика Яниса Клюге: он подсчитал, что российская армия, если судить по бюджету, имеет 720–730 тысяч военнослужащих — контрактников и мобилизованных. В этом Янис неправ, мы с ним спорим. Считать надо не по бумаге. Деньги выделяются исключительно на клеточки, а клеточки могут быть и не заполнены. И даже если они пустые, деньги все равно будут выделены и потрачены.

— Это как? Мертвые души?

— Нет, просто

— Разница в том, что Янис Клюге считает деньги, а вы — людей?

— Я тоже считаю деньги, потому что у нас есть отчеты по бюджету и можно посмотреть хотя бы потолок. Просто надо учитывать, что потраченные деньги не всегда соответствуют числу живых людей.

— Командиры заинтересованы в том, чтобы клеточки заполнять? Или им выгоднее иметь клеточки пустые, но с выделенными деньгами? Им сейчас больше люди нужны или деньги?

— С командиров спрашивают: что происходит, почему вы не можете взять такой-то населенный пункт? Они говорят: нам не хватает людей.

— Если пройдет еще одна массовая волна частичной мобилизации, у нынешних командиров заполнятся клеточки, на которые и так выделены деньги, или на большее число людей им станут давать больше денег?

— Если власти решатся на мобилизацию, то речь будет идти, скорее всего, именно о доукомплектовании армии. Можно, конечно, собирать еще полмиллиона, миллион. Но куда их всех сразу девать?

— И кто будет командовать этими новыми мобилизованными? В армии РФ хватает офицеров?

— В том-то и дело, что командиров не хватает. Плюс экономику придется окончательно переводить на военные рельсы, возвращать командно-административную модель. Какими будут последствия? Вы хотите собрать 1,2 миллиона человек, или полтора миллиона, или 500 тысяч. А вы уверены, что сможете сохранить над ними контроль?

— Но ведь на протяжении четырех лет военные вузы кого-то готовили и выпускали?

— Они выпускали меньше, чем в довоенное время. И наборы у них упали. Они в этом не особо признаются, но по косвенным признакам видно, что не хватает выпускников.

Офицерский корпус в России насчитывал примерно 150–180 тысяч человек, сколько из них в сухопутных войсках, мы не знаем — допустим, половина или меньше. Есть же войска, где офицерский корпус просто очень большой — например, воздушно-космические или РВСН. А сухопутные войска понесли потери, в том числе и в офицерском корпусе.

— В ВСУ есть истории, когда гражданский человек становится командиром — например, Роберт Броуди. Возможно ли такое в российской армии?

— Для того чтобы такое происходило в российских вооруженных силах, Россия должна быть демократией. С гражданским обществом. Это невозможно в российских реалиях.

— И получается, офицеров не хватает, заключенные, готовые воевать, заканчиваются…

— Нет, заключенных будет хватать, потому что есть ведь подследственные. В России ежегодно открывается 600–700 тысяч уголовных дел. То есть в принципе России хватает людей, чтобы восполнять армию в текущем виде. Но не хватает для того, чтобы армию полностью укомплектовать.

— Имеет ли все-таки смысл в таких условиях еще одна волна частичной мобилизации, как в 2022 году?

— Это зависит от задач. Мы видим, что задача — принудить Украину и Запад к мирным переговорам на своих условиях, просто это не получается. Но власти могут попытаться провести мобилизацию, если хотят расширить [СВО. Если они хотят внутриполитическую ситуацию как-то ужесточить, тогда нужен большой внешний враг, для этого тоже можно провести мобилизацию. А если задача — просто пересидеть, переждать, чего-то дождаться (например, выборов в США или зимы), то они могут поддерживать и нынешние темпы вербовки, не прибегая к мобилизации.

Об этом могут говорить всякие истории — вроде генералов, дающих анонимные интервью, риторика Сергея Лаврова. Всё это попытка напугать и Украину, и Запад: смотрите, мол, вы не хотите говорить с нами по-хорошему, а мы сейчас объявим военное положение, закусим удила и будем воевать до победы, не хотите этого — разговаривайте с нами.

— …в условиях, которые сейчас стали называть «войной городов»…

— Ох уж все эти метафоры из истории…

— И все-таки: в этом новом типе сражений, когда удары наносятся по объектам инфраструктуры в тылу, зачем нужна мобилизация? Зачем в таких условиях увеличивать армию? Казалось бы, силы надо бросать на защиту гражданских объектов.

— Ситуация здесь та же, что была в 2022 году: очень мало квалифицированных людей. Чтобы получить квалифицированного военнослужащего, нужно время, нужны ресурсы, нужна военная техника и так далее. Нужна другая организация. Российскую армию не надо увеличивать, ее пытаются доукомплектовать.

— Министр обороны РФ Андрей Белоусов инициировал возвращение в армию военно-строительных подразделений, по сути — стройбата советского образца. Зачем это нужно сейчас?

— Стройбат был в свое время расформирован. Потом расформировали Спецстрой, сейчас это просто военно-строительное управление Минобороны, работающее на самом деле с гражданскими подрядчиками. А есть параллельно другая история: мотострелковые бригады стараются переделать в мотострелковые дивизии, то есть расширить, из-за этого тоже увеличивается бумажная численность. В реальности штат на бумаге раздут, финансирование гарантировано. При этом стройбаты нужны, чтобы каждая дивизия могла что-то строить самостоятельно, чтобы в ней, помимо всех других подразделений, был еще и строительный батальон, работающий на обеспечение дивизии.

— Так это нужно именно в военных целях? Или это будет такой подневольный труд, как в Советском Союзе?

— Конечно, это в военных целях. В СССР военно-строительные батальоны тоже выполняли военно-строительные функции.

— Я помню, что туда оправляли людей с пометкой «годен к нестроевой службе», то есть человек не может служить в боевых частях, но годится для хозяйственных работ в тылу.

— Сейчас армии нужны рабочие руки. Нужны люди, которые будут что-то копать, на экскаваторе работать, бетон замешивать и так далее. Логика военного строительства подсказывает начальству, что если возвращаться к системе дивизий, то в дивизиях должны быть и военно-строительные части — военно-строительные батальоны, которые будет копать, строить и так далее.

— Если это будут строители, не обученные военному делу, их все равно станут использовать в зоне боевых действий?

— Они же не воевать должны. Они должны блиндажи строить, какие-то линии укреплений копать и так далее.

— Я знаю, что вы не комментируете текущие боевые действия. Но есть ли в принципе военный смысл в таких действиях, как удары по складам и другим объектам в тылу?

— Военный смысл есть, иначе на это не тратили бы силы, но дальше я это не комментирую.

— Характер боевых действий даже по сравнению с 2022–2023 годами сильно изменился, теперь чаще и чаще действуют беспилотные и безэкипажные машины. Зачем в этих условиях наращивать человеческие ресурсы в армии?

— Потому что воюют люди. И машины в конце концов тоже применяют люди. Военную силу противника может уничтожить только армия, состоящая из людей. У противника есть люди, его силу надо перевешивать людьми.

— Кто сейчас наиболее востребован в российской армии? Мы знаем, что в беспилотные войска пытались активно вербовать студентов, но получилось не очень. Кого будут набирать дальше — все-таки образованных и молодых? Или 50-летние люди с вредными привычками по-прежнему годятся?

— Насчет студентов — это была замануха, попытка набрать несколько десятков тысяч человек, из которых сколько-то можно выбрать для беспилотных войск, сколько-то в штурм отправить, остальных еще чем-то загрузить. Но нужны действительно люди чуть более умные и при этом чуть более молодые. В идеале в армии не нужны 40- и 50-летние, нужны люди 20–25 лет, умеющие читать, писать, хоть как-то соображать и чему-то обучаться. Но это в идеале, на практике так не получается.

— И что тогда?

— Кто-то же поддался на уговоры пойти в беспилотные войска? Да, изначальная идея провалилась. Но я напомню вам 1995 год: весна, досрочный выпуск студентов из профтехучилищ и массовый их призыв на военную службу. Потому что была война в Чечне. Этого сейчас почти никто не помнит, вспоминают только сами участники тех событий. А был отдельный большой призыв из ПТУ, в марте-апреле 1995 года студентов досрочно выпускали, чтобы насытить армию более или менее квалифицированными людьми, обучаемыми. И за 30 лет логика не изменилась: нужны молодые и обучаемые.

— Если предположить, что новая волна частичной мобилизации все-таки будет, именно таких и начнут искать? Молодых и образованных?

— Есть же еще ресурс — срочники. На этот год намечен, например, план по призыву 260 тысяч человек, но ничто не мешает пересмотреть его в сторону увеличения, а потом призывников можно будет так или иначе уговаривать подписать контракт или просто отправлять в зону боевых действий, потому что «Отечество в опасности».

— Нельзя ведь отправлять срочников?

— А документ, где об этом говорилось бы, вы видели? В законе «О воинской обязанности и военной службе» сказано черным по белому: срочник может привлекаться к участию в боевых действиях после четырех месяцев подготовки. Эта норма существует с 1999 года.

— По каким признакам мы сможем понять, что волна частичной мобилизации будет?

— Она и так, повторю, идет. Вопрос в том, какие формы она принимает. Изменится ли она и дополнится ли чем-то? Вот когда это произойдет, тогда и увидим, а гадать бесполезно.

— События в Пензе, где людей силой забирали на улицах, это местный эксцесс или признак подготовки к чему-то большему?

— Разве до этого не было подобного? Возможно, в Пензе был какой-то чиновничий эксцесс, но может быть, хотели посмотреть, как общество будет реагировать.

Мы сейчас смотрим на Пензу, а многое при этом из поля зрения выпадает. Например, в России по регионам массово рассылаются повестки даже людям, признанным не годными к военной службе. Якобы для уточнения данных. Люди приходят в военкоматы, уточняют данные, и им тут же предлагают прослушать маленькую лекцию. И рассказывают о плюсах службы по контракту. Если человек говорит, что ему и так хорошо, у него есть работа, его отпускают. Но агитация проводится. Просто где-то ее формы менее заметны, а где-то — как в Пензе. Где-то людей запугивают и пытаются навязать контракт. Если человек способен держать удар, то пока это для него закончится только лекцией, а как будет дальше — неизвестно.

Пока смотрят динамику, смотрят реакцию, больше или меньше стало желающих подписывать контракт. Стало меньше — значит, надо усиливать агитацию и меры принуждения. В первую очередь — психологического: человека ловят, допустим, за пьяную езду, грозят карами небесными и предлагают подписать контракт. А люди не читали законов, они не знают своих прав, постоять за себя они не могут. Основная масса и в школе-то плохо училась. И они подписывают контракты.

В провинции люди могут неделями сидеть без интернета, там нет консолидации, им даже пожаловаться будет некуда. Кто-то будет пытаться избежать [частичной] мобилизации, хорониться где-нибудь на даче, но надолго этого не хватит. Можно так получать по 150–200 тысяч раз в полгода. А большие города будут думать, что ничего особенного не происходит.

Другой вариант — спешным порядком осенью принять законы, которые формализуют статус мобилизованного. Например, мобилизованный попадает в армию не бессрочно, а так, как Путин обещал еще в декабре 2022 года: контрактники будут замещать мобилизованных. Можно пообещать: четыре месяца у вас будет подготовка, затем восемь месяцев в зоне боевых действий, а потом гарантированно, железно, по закону уйдете с военной службы домой.

— И выполнять это будут?

— Насчет выполнять — это «обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад». Люди будут верить, что три-четыре месяца их будут обучать, при этом они будут получать все выплаты, а подготовленный человек уже не погибнет, останется восемь месяцев пересидеть. Под это дело можно будет отпустить какое-то число мобилизованных: эти, мол, вернулись, а теперь вы идите. Главное — прописать это в законе. И найдутся люди, которые скажут: на меня выпало, я пошел.

Иначе говоря, вариантов, помимо массовой мобилизации, много. Сейчас все сфокусировались на слухах, но у властей вариантов множество. Вопрос ведь не в том, что хуже или лучше, а в том, что выглядит меньшим злом в глазах российского общества. Гадать, на что решатся российские власти, мы не можем, потому что не знаем всех вводных.

Мы только знаем, что идет торг. Военные говорят, что не могут выполнять задачи, они недоукомплектованы. Гражданские говорят, что мобилизация разбалансирует экономику. Но консенсус во власти такой, что воевать все равно как-то надо. И параллельно идет работа над тем, чтобы принудить к переговорам Украину, Запад, США, а исходная позиция — так называемые стамбульские соглашения.

Неизвестно еще, каким будет бюджет на следующий год, кто пройдет в Госдуму, что будет к осени с нефтянкой, с урожаем, что будет происходить в мире, чем закончатся в США выборы в Конгресс. Все варианты у российских властей на столе, но мы не знаем, как они будут интерпретировать разные вводные.

* Минюстом РФ внесена в реестр «иноагентов».