Сказка — ложь? Или письмо, что тяжелее хлеба

В конкурсе выборгского фестиваля — «На краю детства» Владимира Захаренко, ученика Сергея Снежкина. Продюсер — Иван Болотников. Не без проблем, но нестыдная картина в традициях «ленинградской школы» о блокадном Ленинграде.

Это экранизация первой главы «Тамара» знакового романа Виктора Конецкого «Кто смотрит на облака» (1967), признанного одной из сильных и честных художественных хроник о войне и блокаде. Солженицын называл эту книгу мужественной прозой.

Физиологическое угасание людей. И мужество оставаться людьми. Образ облаков — символ недостижимой высоты и чистоты, позволяющий сохранить не только жизнь, но и себя.

«Тамара» — психологический фундамент романа, его эмоциональный вектор. Дебютант Владимир Захаренко снял свою интерпретацию текста, сохранив верность в деталях и в основном посыле. Это история девочки-подростка Тамары, оказавшейся лютой зимой 1942-го в доме умирающей тети вместе с ее маленькой дочкой. Юркий, словно юла со сверлящими глазами, сирота, выпрашивающий у очереди за хлебом пропустить его, выхватывает из рук девочки драгоценный кусок хлеба. Вертится ужом, бешено и грязно обгрызает украденный шматок прямо в снегу, пока взрослые бьют его ногами, исчезает. Боясь возвращаться, Тамара сбегает из дома, нанимается письмоносицей. Ей надо разнести шесть писем. Целых шесть. Это не просто задание. Безрукий начальник почты обещает ей работу и «норму» хлеба. Она вернется и накормит младшую сестру. Станет ее опекуном. И их не заберут в детский дом.

Разнесешь шесть писем — будешь жить. Шесть адресов в огромном вымирающем городе.

«Слышите, никогда не произносите при мне слова «смерть». Смерть и так живет повсюду. Причем Захаренко не показывает замерзших мертвых людей и домашних животных на набережных и улицах, на санках. Он берет оптику взрослеющего на глазах ребенка и снимает драматическую сказку. По сути, Тамара (Агния Воробьева) — блокадная Золушка. Если она не дойдет, не донесет письма к ночи, ее жизнь превратится в тыкву. Каждая остановка на ее пути — истории людей, как карандашные наброски. Заживо умирающих и выживающих в замерзших квартирах-склепах.

— объясняют Тамаре. Профессорская семья (у Конецкого семья Басаргиных — среди главных героев), вмерзшие в пол картины, ворчливый профессор, затихший под одеялом (живой ли?) — рукам не поднять книжки. Но письмо… Как старик Болконский, он ворчит, критикует и хвалит почерк сына — снова жив. В книге речь шла о помоях, которые даже в состоянии полной немощи неприлично выливать на улицу, режиссер же решил еще больше романтизировать героическую романтику Конецкого. А жаль…

В этих домах со стенами и без… варят столярный клей, вырывают чайник изо льда, кипятят воду, чтобы напоить замерзшую девочку кипятком. Не делятся посылкой с фронта, хотя адресат уже мертв. На продуваемом ветром чердаке сироты отдают украденное беспощадному урке.

Авторы выстраивают сюжет как цепь моральных испытаний, которые должна пройти Тамара. Из пытающейся выжить любой ценой (она бросает долгожданные письма в черное, заваленное трупами нутро подвала), обманувшей ожидания близких она превращается в ангела-хранителя для людей, потерявших надежду… С ее письмом, говорит ей дочь профессора, они точно протянут еще неделю.

Фильм совершенно небезупречен. Местами дебютанту не удается избежать пафоса. Понятно и объяснимо использование графики и ИИ в сценах с эвакуацией в зимнем Ленинграде (бюджет картины минимальный), в картинах домов с разрушенными стенами.

Претендент на лучший дебют.

И вот еще любопытный момент: речь и диалоги героев. Сегодня они кажутся слишком литературными. Но такими они были и у Конецкого. Кажется, Захаренко намеренно не осовременивает, не «огрубляет» речь. Это романтическое кино про книжную девочку, которой помогают выжить ее любимые тексты, ее любимые герои: Снежная королева, Лиса и Заяц. И пламенный Данко — прежде всего. Она твердит эти тексты наизусть, когда идет в валенках по городу, как молитвы. И дарит свою книжку тому самому подлейшему сироте, испуганному близкой смертью. Она сама отчасти из сказки — на ней красная шапочка. Во многих сценах, где сепия и цветокоррекция почти выбелили кадр, ее головной убор — единственное живое теплое пятно, которое движется по городу как надежда.

Среди достоинств фильма — работа оператора Антона Громова, находящего для каждой главы-встречи свои ракурсы и превращающего отсветы огня в буржуйке в живопись (местами цвета хотелось бы меньше, вспоминается фраза Германа о розовых щеках блокадников). И отдельно — про художников. Они придумали, как создать образ города, в котором Снежная королева-смерть вымораживает живое. Дворы — ледяные колодцы. Некогда величественные подъезды (а ныне — фантасмагорические, без перил со скользкими лестницами) — испытания. Продуваемые квартиры, в которых лишь одна крошечная комната отапливается буржуйкой. Слепящий зимний свет из окон. И среди этих адских мук войны — жизнь людей.

Я сам обманываться рад

В документальном конкурсе фестиваля «Окно в Европу» — «Сказка» Кирилла Верхозина, обладателя главного приза фестиваля «Горький-fest». Тогда жюри решило наградить не нарядные жанровые фильмы и даже не эффектные эксперименты, а его скромнейшую шероховатую документальную картину со сложнопроизносимым названием «Колхандра». О девочке-подростке, которая во время летних каникул решила поставить с соседскими детьми спектакль в деревне по мотивам своего же многостраничного романа с труднопроизносимым названием «Колхандра». Про очарованных мечтой и первое разочарование. Док — как выхваченный фрагмент у самой жизни. Вместе с воздухом, летней жарой, мошкарой, детскими переживаниями и мечтами.

«Сказка» — в каком-то смысле продолжение той истории. Тоже про театр как способ взаимоотношений с миром и с собой. Но прежде всего — спасение от одиночества, главная боль «третьего возраста».

В самодеятельном «Почетном театре» при железной дороге играют пенсионеры. Ставят патриотические спектакли о Великой Отечественной войне и блокадном хлебе, сказки для детей, поэтические сборники, объединенные темой (чаще всего это праздник или памятная дата). У них бывают гастроли. У них за кулисами — своя бурная жизнь. Конкуренция. Влюбленности. Обиды. Ссоры.

Камера помогает проникать в открытые и закрытые пространства, сквозь стенки между людьми.

Вот в тесном купе два немолодых рыцаря устроили поэтический поединок за сердце прекрасной дамы. Дама их поощряет, но никого не выбирает. Вот две женщины по очереди со сцены читают стихи со слезой о героической пятнадцатилетней почтальонше Татьяны Чертовской. «Ей пятнадцать еще, девчонка!» Нет. Не так… У зажигательной Ларисы получается пока не очень. Режиссер сердится. Он вообще страшно суровый, этот крашеный бог/деспот, требующий самоотдачи. А Лариса старается. Хотя у нее болит нога.

Среди героев фильма и немолодой донжуан Олег. Он фальшиво, но лирично, с душой под гитару поет «Землянку». У них с Ларисой не то чтобы отношения, но особого рода симпатия. А где симпатия — там и повышенные требования друг к другу и горечь обид и ссор… на творческой, разумеется, почве.

У них в Театре почета — не только спектакли, репетиции, но и праздники. Дни рождения. Поздравления с рифмами. Столы с домашней снедью. С застольными песнями Паулса. С танцами.

Театр — их настоящий дом. Дома они болеют. Здесь — выздоравливают. Некоторые — потерянные — находят себя. В придуманной жизни. Например, в сказке «Золушка» Лариса Михайловна репетирует роль Мачехи. Пытается поймать фан волшебства. Магии. Если не любви, то жизни. Хотя бы там, в сценической сказке.

…Не получается.

«Ах, как тихо и темно,/ Ах, как чудно и чудно,/ Ах, как страшно и смешно…»

А в зрительном зале полно детей, они завороженно смотрят на сцену. Ловят эмоцию, ловят шары, летящие с потолка. Еще верят в волшебство.