«А вы скажите, что я от Хвоста»

Про первую песню

Я впервые услышал Хвоста в Питере, в общаге, где жил тогда. Включил радио SNC, по которому все время крутили русскую музыку. Мы все ее слушали и думали: «Ни фига себе, в России, оказывается, рок есть!» Включаю радиостанцию, а там звучит какая-то удивительная вещь, очень простая, но при этом безумно красивая («Прощальная»), а кто ее поет, вообще не понимаю… Первый раз слышу такой хрипатый голос. Песня заканчивается, ведущая говорит: «Вы послушали новую композицию из альбома «Чайник вина» группы «АукцЫон».

Ничего себе, «АукцЫон»! Я тогда с ребятами еще не был знаком, был обычным фанатом. Для меня группа уже была эталоном того, как надо делать музыку: каждый следующий альбом был на порядок круче предыдущего. До «Чайника вина» был «Бодун», это альбом, где любую фразу берешь и как цитату используешь. «Не расстреляли с утра, ну и ладно», «Ложь даст любовь» — просто катастрофически прекрасно. Я думал, выше не прыгнуть. И тут они записывают альбом с каким-то бардом, никому не известным. Думаю: наверное, они очень крутые, раз могут себе позволить взять кого-то неизвестного (для меня, конечно, неизвестного) и плевать на всё, что тут до этого делали. Альбом получился удивительный.

Леонид Федоров говорит, что

Про личное знакомство

Первый раз я встретился с Хвостом в 1994 году, когда поехал с «АукцЫоном» за границу. Мы заехали в Мюнхен к Анри Волохонскому (бессменному соавтору и другу Алексея Хвостенко). Он тогда работал на «Радио Свобода». Анри открыл дверь: «О, хорошо, что вы приехали, сейчас Леша подъедет. Он узнал, что вы собираетесь на гастроли, и решил с вами встретиться». Я вообще первый раз за границей, еще и Хвоста увижу, весь на седьмом небе от счастья.

И вдруг звонок по телефону, Анри снимает трубку: «Привет. Да. Ага. Ну понятно. Ладно, я что-нибудь придумаю, решу этот вопрос». Хвост вышел на какой-то станции и отстал от поезда. А денег, как водится, у него нет, билет дальше не купить. И на следующий поезд не сажают, как бы он там ни доказывал, что отстал от своего. У меня всё рухнуло в этот момент. Хвост не доедет! Я так мечтал, а он не доедет!.. Сижу, практически плачу. Но Анри покупает ему билет по телефону и по факсу отправляет на ту станцию. Хвоста сажают на поезд, он приезжает. Чудеса начали твориться, когда мы с ним еще даже не встретились.

Хвост приехал и с ходу начал говорить: «Леня, давай запишем альбом на стихи Хлебникова. Такой прекрасный поэт, один из лучших вообще, на все века». А Леня Федоров как-то не сильно обрадовался этой идее. Ну и попытался замять: «Хвост, мы с тобой давно не виделись, давай лучше посидим, поговорим!» — и прочее, пятое-десятое. И вроде бы замял.

Мы прощаемся. Хвост первый раз меня видит, подходит и говорит: «Слушай, я тут пьесу написал. Отвези ее, пожалуйста, Пиотровскому. И передай ему, что я очень хотел бы поставить ее на сцене Эрмитажного театра». Я беру, а сам даже не представляю, как это сделать. На всякий случай говорю: «Хорошо, Хвост, передам».

И я — честно! — в 1994 году зашел в служебный флигель Эрмитажа. Меня никто не остановил! Дошел до кабинета Пиотровского. Заглядываю, там сидит секретарь. «Здравствуйте, я к Михаилу Борисовичу». — «Как вас представить?» Любой вопрос готов был услышать: записан ли я, договаривался ли. Но «как вас представить?»… Это что, значит, любой может с улицы зайти, только надо представиться? Чудеса какие-то! Я начинаю метаться от этого неожиданного вопроса. Сказать: «Серега Васильев»? А кто это, Серега Васильев? «Из «АукцЫона»? Тоже вряд ли сработает.

Я зашел, отдал Пиотровскому рукопись и посчитал, что на этом моя миссия закончилась. В принципе, эта рукопись там у Михаила Борисовича где-то и лежит.

Про Ансельма Кифера

У этой истории есть неожиданный финал, открытый.

Многие помнят широко прогремевшую выставку в Эрмитаже Ансельма Кифера, посвященную Велимиру Хлебникову. Но не все знают, что Кифер приехал из Лондона на день раньше, чтобы попасть на концерт «АукцЫона». И Хвост ко всему этому тоже имеет отношение.

Леня Федоров достаточно часто ходил и ходит по всяким разным музеям в Европе, в Лондоне в том числе. Когда ребята писали музыку к «Дау», Илья Хржановский отвел их на выставку Кифера: жена Ильи была помощницей немецкого гения. И она же подчеркивала, что художника надо обязательно сводить на «АукцЫон».

Кифер собрался в Россию, приехал на день раньше. Позвонил из Лондона, говорит: «Я прилетаю сегодня». В Эрмитаже переполох: как «сегодня»? Что такое? Они меняют гостиницу, меняют банкет. Встречают Кифера, сажают в автобус, везут и говорят ему план на вечер: «Сейчас мы селимся в гостиницу, а потом у нас будет банкет». — «Какой банкет? Я вообще-то по своим делам приехал, на концерт группы «АукцЫон», я не могу на банкет». — «Ой, ну там лучшие люди города, ну пожалуйста, хотя бы 20 минут ради приличия». — «Ну ладно, 20 минут, хорошо». Потом он приехал к нам. И позвал нас на открытие выставки.

Мы пришли: еще голые стены, ничего не подписано. Кифер залезает на стремянку наверх, над входом в Георгиевский зал пишет посвящение Велимиру Хлебникову. Выставка была посвящена Хлебникову-предсказателю: он же увлекался математикой и рассчитывал периодичность эпохальных сражений на протяжении всей истории человечества. И таким образом в 1912 году предсказал, что следующее эпохальное сражение будет в 1917-м, то есть по большому счету предсказал революцию.

Конечно, на выставке присутствовал Михаил Борисович, круг замкнулся. Я говорю: «Михаил Борисович, здравствуйте. Вы помните, 20 лет назад я к вам приходил?» Мне тогда показалось, что он ответил: «Ну конечно, помню, Сережа». — «Хвост умер, пьесу мы уже поставили, но Леша так и не дождался ее на сцене Эрмитажного театра. Может, осуществим мечту Хвоста? Я запишу видео спектакля, вы посмотрите и примете решение».

Пока решение не принято, но я продолжаю надеяться на магию Хвоста.

Про койку Бродского

Несмотря на то что у Хвоста постоянное место жительства всегда было, он, в общем-то, бомжевал:

Понять, байка это, что он лежал на той же койке, где до него лежал Бродский, или не байка, я не смог. Пытался залезть в архивы психиатрической больницы на Пряжке, но это оказалось не так-то просто. Заходил с разных сторон, но архивная часть какая-то очень уж секретная.

Однако сам Хвост рассказывал: «Утренний осмотр. Подходит врач, спрашивает: «Фамилия, имя, род занятий». — «Я поэт». Врач усмехается: «А до тебя тут еще один поэт лежал». — «А как фамилия-то?» — «Да Бродский какой-то». Ну и после этого Хвост всем говорил, что лежал на одной койке с Бродским. Но Леша — такой же прекрасный мифотворец, как и весь его круг. Поэтому эта история все-таки требует подтверждения.

Про эмиграцию

Когда он уезжал в эмиграцию, его три года не выпускали. И за то, чтобы выпустить, вписывались разные люди. Например, было письмо от ПЕН-клуба Брежневу: выпустите, мол, Алексея Хвостенко за границу. Были версии, что за него ходатайствовал Курт Воннегут. Этому я подтверждений не нашел, а из ПЕН-клуба письмо есть. Алиса [Тилле], первая жена Хвоста, не разрешила такие вещи использовать на выставке. Леша говорил, что основной причиной эмиграции стал отъезд его друга Анри Волохонского.

Алиса убеждает: «Не надо из Хвоста делать мученика». И это правда. Хвост уезжал не потому, что его выгоняли, или потому, что он здесь жить не мог. Он спокойно мог бы жить в Советском Союзе и вообще не обращать внимания на всё происходящее, потому что ему это было неважно. Он существовал всегда в своем мире: здесь, в Париже, в Лондоне, в Америке, везде. На окружающую действительность ему было все равно. «Хвост, спой песню». — «Да пожалуйста».

Про запись Бродского

Ассимилироваться в новом городе или стране для Леши вообще не было проблемой, абсолютно. Он часто не знал, где будет на следующий год, никаких планов не было. Всё как идет, так оно и идет. Он на два года завис в Лондоне после Венеции. Познакомился там с барышней, которая посчитала, что он в нее влюблен, и тут же развелась со своим мужем-англичанином. И Хвост с ней два года прожил — до тех пор, пока у нее не закончилось вино в погребе.

За эти два года она оплатила ему запись двух альбомов — «Прощание со степью» и «Последняя малина». Когда Бродский появился на BBC, там случайным образом оказался Хвост. «Привет-привет», «заезжай к нам в гости». Бродский заехал. За разговором Хвост ему: «Слушай, у нас же Тамарка-то — продюсер, она мне два альбома записала. Давай тебя запишем?» Бродский выбрал свои стихотворения, записал их за две смены, часто сбивался, переписывал. И эта запись также осталась у Тамары. Когда Олег Коврига решил издать пластинки Хвоста в России, он спросил: а как? «Ты Тамарке позвони». Они звонят, договариваются, выкупают у нее записи. Тамара им вслед: «А у меня еще Бродский есть, не надо?» — «Нет, не надо».

Но слух о том, что в Лондоне есть Бродский, по Москве сразу же разошелся. И журналист Борис Барабанов пробил свою редакцию, на тот момент «Коммерсанта», на то, чтобы у нее выкупить эту пленку. Когда Боря эмигрировал, он вдруг понял, что денег не хватает. И решил продать запись Бродского. Я говорю: «Боря, я у тебя куплю, не продавай никому». Купил и привез сюда. Так окольными путями запись доехала до родины поэта.

Про спектакли

Хвост всё время что-то делал — рисовал, лепил, ставил спектакли. Режиссер Анатолий Васильев говорил, что Хвост просил его поставить пьесу, а в конечном итоге стал ставить сам, у себя в парижском клубе «Симпозион». Но поскольку актеры были те, кто под рукой (а под рукой у него были такие же бомжеватого вида художники, артисты и так далее), они его не слушались. И всё время какой-то сумбур получался, не такой, какой он хотел. Он всерьез задумался над тем, чтобы его кто-то надоумил, научил уму-разуму, как управляться с артистами, чтобы они его слушались. И начал собираться в гости к Славе Полунину на «Мельницу».

Эта история описана на нескольких листах в дневниках Хвоста: как он ночью приходит домой с новым стулом, который нашел на помойке и который еле дотащил. Римма, жена его тогдашняя, спит. А ему надо денег стрельнуть. И он понимает, что лучше всего задать ей вопрос о дочке, тогда она будет в хорошем расположении духа. Он это всё описывает и получает от нее 20 евро, которых должно хватить на поездку.

На этом история с Полуниным в дневниках заканчивается.

А версия Славы такая: «Он у меня раз пять или шесть был вообще-то, но что я ему говорил, не помню. Вот если бы он меня сейчас спросил, я бы ему сказал, что актерам надо давать свободу, смотреть, что они делают, а после этого брать у них то, что тебе нравится, и вставлять потихонечку в спектакль. Потому что для актеров свобода — это центральная вещь в жизни. Если режиссер будет говорить: «Вот только так, и никак иначе», — им будет скучно работать».

В интервью Полунин назвал Хвоста ангелом, очень милым и добрым.

Про контролера и пенсионное удостоверение

1995-й год, Хвост приехал на две недели записывать с «АукцЫоном» новый альбом. Денег ни у кого нет, но мы скинулись, наскребли, вручили ему «суточные», только-только хватило бы на еду.

В первый же вечер устраивается вечеринка, на которую прекрасный поэт Володя Эрль приносит несколько десятков своих сборников. Дескать, не сочти, Хвост, за просьбу, будешь в Париже — раздай их кому надо.

На следующее утро Хвост зовет Володю и говорит, что удалось продать все сборники еще вчера, вот деньги, держи. И выдает ему ровно ту сумму, которую мы наскребли накануне его приезда. На что жить две недели — вопрос. Даже как общественным транспортом по городу перемещаться, и то вопрос.

Я советую Хвосту: «Зайдут контролеры, скажи: «Я пенсионер. У нас пенсионерам проезд бесплатный».

И вот автобус. Мчим на студию, там нас уже ждет Леня Федоров. Заходит контролер.

— Я пенсионер, — говорит ему Хвост.

— Покажите пенсионное удостоверение, — парирует тот.

Нас выводят из автобуса оформлять штраф, который платить все равно нечем. И тут я в каком-то отчаянии говорю: «Да вы хотя бы понимаете, кого штрафуете?!» Контролер впервые поднимает глаза и пристально смотрит на Хвоста, краснеет и говорит:

— Алексей Львович… Простите, не признал! Я, — говорит, — Андрей Басманов.

Они давай обниматься, о чем-то разговаривают, а я в ступоре стою, открыв рот.

Потом спросил Хвоста, кто это был-то. «Так сын Бродского же», — сказал он.

Про дневники Хвоста

Они мне попались случайным образом. Леня Федоров передал свой аудиоархив, чтобы был дубликат. Потому что всё, что сейчас хранится в цифре, может в одночасье исчезнуть, потеряться, сломаться. Он всё свое творчество запихнул в два терабайта на винчестер. Я разглядываю всякие папочки, смотрю — папка «Хвост». Захожу туда, а там отсканированные дневники. «Ленька, откуда у тебя это?» Говорит: «Да я у Юрки Ермолинского (это приятель Хвоста) скачал». Звоню Алиске [Тилле]:

— Алиса, ты представляешь, я дневники Хвоста нашел!

— Что значит «нашел»? Они у меня дома лежат.

— А ты раньше-то не могла сказать?

— А ты меня раньше не спрашивал.

Как я могу спросить, если у меня даже в мыслях не было такого, что есть дневники Хвоста? Когда я их начал листать, волосы дыбом встали: там Бродский, Марианна и Анастасия Вертинские, Полунин… Такое количество людей, и он всё это описывает, вспоминает в дневниках. Он писал их в свои последние годы, 2001–2003-й, понимая, что скоро помрет. «А я, в принципе, уже всё сделал, уже готов», — пишет. Да, сейчас 64 года не считается старостью. И официальной причиной смерти была пневмония, верно. Но попьешь с его, и 64 — уже старость. Многие и столько не проживают.

Про авторитет

Для всех, кто его окружал, в том числе беспризорных, нищих поэтов, для всяких уголовников и прочего андеграунда он был безусловным авторитетом. Во всех местах, где жил.

У меня приятель вернулся из Парижа. Тогда сквот, в котором проживал Леша, располагался в арабском квартале. И все арабы его называли «папа». На улицу выходит — и все с пиететом к нему.

Хвост был невероятно открыт. В Марокко он присел к какому-то уличному музыканту, и они начали по очереди играть песни. В конечном итоге этот музыкант подарил ему свой гамбри, такой национальный инструмент. Хвост его довез до России, отдал нам, тот уже был полностью разбитый и раздолбанный. Но Володя Волков (джазовый музыкант и композитор. — Ред.) его отреставрировал, сейчас на нем даже играть можно.

Про «Верпу»

Это жемчужина выставки — рукописная книжка «Верпа», которую он писал в течение полугода, находясь на лечении в психиатрической больнице. В тот раз Хвост с приятелем, кстати говоря, поставили в больнице под Новый год спектакль. Но главврач запретил постановку, потому что в ней идеологически неправильно был представлен образ Снегурочки.

Обычно, когда сажали за тунеядство, больше месяца не держали. Здесь же он пролежал полгода, потому что причина была совсем другая. На одной из пьянок барышня, с которой он тогда жил, пырнула его ножом. И он всем свидетелям сказал: «Это сделал я сам». Его, уже как суицидника, отправили в психиатрическую лечебницу и посадили на инсулиновую терапию, когда пациентам кололи огромные дозы инсулина. Есть его письма той поры, он в них так и пишет: от инсулина, мол, башка трещит невозможно.

Вообще «Верпа» — это творческое объединение художников, поэтов, современных андеграундных людей, куда входили Анри Волохонский, Хвост, Сергей Есаян, Леня Ентин, Ваня Стеблин-Каменский, Юра Галецкий и другие. Хвост с этой книжкой сыграл кучу концертов. То есть просто приезжал с «Верпой», открывал ее и читал свои записи, произведения, стихи, какие-то математические расчеты — в общем, такую хлебниковщину. В идеале, чтобы музыканты при этом ему подыгрывали.

На выставке вокруг книжки — три деревянных солдатика, каждый из них — с автографом Хвоста, их нам принесли разные люди. Двое из них были уверены, что Хвост вырезал фигурки сам. А третий, Сергей Фирсов, рассказал историю: когда он приехал в Париж, они с Лешей пробрались на игрушечную фабрику и там на помойке нашли брак — этих солдатиков. Набрали кучу. По всей видимости, у Хвоста было так много фигурок, что он дарил их всем приезжим. И каждый одаренный считал, что такой солдатик есть только у него.

Сергей Васильев