Сторожа наедине со страхом

Борьба за кран

Представьте, что ваш водопроводный кран одновременно контролируют городская администрация, пожарная служба и ваш сосед снизу, у которого есть вентиль от всего стояка. И каждый из них может в любой момент уменьшить напор, подкрасить воду в другой цвет или просто перекрыть трубу.

Примерно так сейчас работает российский интернет. В роли городской администрации — экономический блок правительства и Центробанк: для них полное отключение внешних сервисов равносильно коммунальной катастрофе, от которой трещат платежи и логистика. Пожарная служба — это силовые ведомства и Роскомнадзор, для которых любая неконтролируемая информация — пожар, требующий тотального тушения вплоть до изоляции. А сосед снизу — региональные власти, уже практикующие локальные шатдауны под предлогом атак беспилотников.

Именно эта борьба за кран — между страхом экономического коллапса, жаждой тотального контроля и региональной самодеятельностью — породила ту инфраструктуру, которую государство строило последние годы. Это распределенная система управления связностью, позволяющая не просто блокировать отдельные сайты, а переключать режимы работы всей сети: фильтровать, замедлять, перенаправлять трафик, оставлять доступ только к выбранным «разрешенным» сервисам или, в крайнем случае, переводить страну в режим частичной изоляции.

Юридическая база этой системы была заложена законом о «суверенном интернете», где закреплено централизованное управление сетью Роскомнадзором. РКН предоставляет операторам связи и владельцам точек обмена трафиком технические средства противодействия угрозам — ТСПУ, которые располагаются ближе к «краям» сети — то есть ближе к пользователям, а не только на международных магистралях.

Ключевой момент:

Речь идет не о единой «стене на границе», а о распределенной национальной системе фильтрации, встроенной внутрь сетевой ткани страны. Управляющая логика вынесена на уровень регулятора.

Отдельно важно зафиксировать роль малых провайдеров. Небольшие сети могут не иметь собственного ТСПУ, если их трафик проходит через вышестоящего оператора, у которого «черный ящик» уже установлен. Заметим недавнюю волну отзывов лицензий у операторов связи. В 2026 году было прекращено действие 1967 лицензий у 1025 операторов связи. Параллельно вместо примерно 20 видов лицензий Минцифры предлагает оставить три с ужесточением требований; участники рынка оценивают, что только около 7% всех провайдеров смогут соответствовать новым условиям.

Это выглядит как движение к укрупнению и управляемости рынка. Чем меньше независимых сетевых субъектов, тем проще управлять.

Управляемая деградация

Точки обмена трафиком — важнейшее звено сети: это места, где операторы соединяются между собой, в том числе с зарубежными операторами связи. Закон прямо распространяет централизованное управление на владельцев точек обмена трафиком.

Исследователи в публичных отчетах фиксируют развитие этой практики: в 2024 году Роскомнадзор начал замедлять YouTube; с мая 2025 года начали отключать мобильный интернет в регионах, объясняя это угрозой атак беспилотников; с сентября 2025 года во время таких отключений отдельные сайты — государственные ресурсы, российские соцсети, мессенджеры и сайты банков — оставались доступными.

Это и есть переход от простого запрета к управляемой деградации:

• сервис формально не всегда «запрещен»;

• доступ становится медленным, нестабильным или регионально ограниченным;

• пользователь не всегда понимает, где техническая проблема, а где политическое решение;

• привычки постепенно переносятся на «разрешенные» отечественные платформы.

Следующий уровень — не блокировка запрещенного, а сохранение доступа только к разрешенному («белым спискам»).

Техническая возможность избирательно менять режим работы Рунета уже создана. Вопрос теперь не в том, можно ли управлять связностью, а в том, при каком политическом триггере и в чьих интересах будет выбран тот или иной режим.

Герметичный цифровой бункер

Водопроводная метафора, с которой мы начали, — не просто фигура речи. За каждым действием государства в интернете стоит не единая воля, а конфликт интересов и даже мировоззрений.

Силовой контур. Для них интернет по определению является поверхностью атаки, а любая неподконтрольная коммуникация — потенциальный пожар.

Экономический блок, Центробанк, технократы и крупный бизнес. Для них интернет — платежная инфраструктура, логистика и рынки. Полный шатдаун для них не победа, а катастрофа. Когда им выгодно, они выполняют политический заказ на «суверенизацию», но понимают, что сеть может просто перестать работать, если пережать гайки.

Инженеры — ИТ-отрасль за пределами бенефициаров импортозамещения, независимые разработчики, малые и средние операторы, компании, продолжающие работать на международном рынке, техническая интеллигенция. Это один из самых пострадавших сегментов, для них окончательная «чебурнетизация» означает не порядок, а профессиональную деградацию и потерю связи с глобальной технологической средой.

Новые хозяева трубы — крупный госцифровой и платформенный бизнес, заинтересованный в ослаблении зарубежных конкурентов, но не в уничтожении платежеспособной аудитории. Их идеал — не выключенный интернет, а национальный рынок с ограниченным внешним доступом и гарантированным местом для «своих» сервисов.

Соседи снизу — региональные власти с их локальными шатдаунами. Они не проектируют будущее Рунета, но на практике приучают страну к тому, что связь может исчезать «по соображениям безопасности».

И наконец, есть актор, которого в эту конструкцию никто, кажется, не звал, — «бабушки у подъезда». Это лидеры мнений аудитории, которую можно назвать массовыми лояльными пользователями. Не оппозиционеры, не активисты, не айтишники, а большинство, для которого интернет — это YouTube, мессенджеры, банк, маркетплейс и связь с родственниками.

У них нет административного ресурса, но именно их глухое раздражение способно в решающий момент опрокинуть любые аппаратные расчеты. Самый яркий пример, это кейс Бони, реакция Кремля на который оказалась мгновенной. Тот факт, что несистемный голос, транслирующий бытовое недовольство состоянием сети, вынудил оправдываться пресс-секретаря президента, — занятный симптом.

Разберем логику каждой группы и начнем с самых бескомпромиссных.

Глава ФСБ Александр Бортников в апреле 2026 года заявил, что украинские спецслужбы используют искусственный интеллект и игровые платформы для вовлечения молодежи в терроризм. Выход, по его мнению, — шире использовать «отечественные соцсети и популярные у молодежи ресурсы» для профилактики и контрвербовки. О том же он говорил уже в 2021-м: «Фактически сегодня в Глобальной сети развернулась целая инфраструктура, «производящая» будущих террористов».

Николай Патрушев, многолетний секретарь Совбеза, дал этой логике идеологическую рамку. Внешнее информационное воздействие, по его словам, направлено на раскол российского общества «по национальному, культурному и религиозному признакам». В другом выступлении он назвал это «информационным терроризмом». А раз информационное воздействие = терроризм, то борьба с ним перестает быть цензурой и становится обороной.

Здесь и рождается глубинная логика белых списков, блокировок, давления на мессенджеры и принудительной миграции пользователей на отечественные платформы. Если интернет — поверхность атаки, то задача государства не гарантировать свободу слова, а оборудовать периметр.

Глава ведомства Андрей Липов еще в 2021 году сформулировал главный принцип: «Мы должны иметь инструменты для принуждения сервисов — любых, наших или зарубежных — для исполнения российского законодательства. Наша задача не выключать. Наша задача — чтобы в этих сервисах соблюдалось российское законодательство».

Вот она, формула современной цифровой цензуры: не выключать, а принуждать, замедлять, фильтровать. VPN формально не запрещен, но его протоколы блокируются. Инструмент приватности переопределен как угроза безопасности. А для компаний, которым без VPN не обойтись, остается механизм исключений — по сути, лицензированный доступ, что идеально укладывается в сценарий «сословного интернета» и в логику управления краном.

Отдельный слой — угроза личной ответственности. Мало того что сервис может не работать или работать плохо, само поведение пользователя в сети — его пост, комментарий, репост — становится объектом уголовно-административного внимания. Интернет перестает быть просто средой коммуникации. Он становится пространством наблюдаемого и наказуемого поведения.

Силовой контур говорит о Рунете исключительно языком угроз: вербовка, терроризм, экстремизм, внешнее воздействие, утечки, девиантное поведение. В этой логике открытая сеть — не общественное благо, а уязвимость государственного периметра.

Именно силовой блок толкает систему к самым жестким сценариям, их идеал — изолированный контур, в котором каждый значимый сервис продублирован отечественным аналогом, находящимся под полным контролем государства. Изоляция в этой логике не аварийный режим, а целевое состояние: герметичный цифровой бункер, внутри которого есть все необходимое для жизни, но нет ничего, что государство не может увидеть, замедлить или отключить.

«Пожарные» не хотят оставить дом без воды. Они хотят построить свой автономный водопровод, где каждая труба проложена ими, каждая капля учтена, а главная задвижка всегда под рукой — даже если прямо сейчас в доме ничего не горит.

Служебный интернет

Если для силовиков интернет — поверхность атаки, то для «администрации» он прежде всего инфраструктура инфраструктур. Через него идут платежи, логистика, банковские операции, госуслуги, документооборот, корпоративные системы, связь между регионами и центром. Для этого контура полный шатдаун — не победа над врагом, а коммунальная авария национального масштаба.

К «администрации» здесь относятся не только экономический блок, Центробанк, Минцифры и правительственные технократы, но и значительная часть крупного госбизнеса. Это не классический частный бизнес, который спорит с государством за правила игры. Это скорее продолжение государства другими средствами: банки, телеком, инфраструктурные корпорации, платформы и экосистемы, встроенные в госзаказ, субсидии, регулирование и национальные проекты.

Они не выступают против «суверенизации» интернета как таковой. Напротив, часто именно они становятся ее исполнителями и выгодополучателями. Но они понимают границу, за которой контроль начинает разрушать саму систему управления.

Максут Шадаев точно сформулировал эту логику, когда объяснял создание «белых списков» на время ограничений мобильного интернета: доступ к «белому списку основных сервисов на той же скорости». Основные сервисы — это маркетплейсы, службы доставки, такси и сети M2M — чтобы «не отказывали банкоматы, устройства самообслуживания и так далее».

Это не язык свободы интернета, а язык аварийного управления городом: воду можно ограничить, но больницы, пожарные гидранты и канализация должны снабжаться. Так рождается служебный интернет — сеть, работающая не как право гражданина, а как технологический минимум для функционирования экономики.

Центробанк в этой модели выступает не защитником открытой сети, а защитником правил рынка внутри уже ограниченной среды. Когда в «белый список» попали только отдельные банки, Эльвира Набиуллина назвала это серьезной проблемой: нахождение в списке, по ее словам, означает «серьезное конкурентное преимущество» для тех, кто туда попал, и «нарушает правила добросовестной равной конкуренции». Позиция ЦБ: в таком списке должны быть все банки, имеющие лицензию.

То есть экономический блок принимает новую реальность управляемого интернета, но пытается не допустить, чтобы она превратилась в ручное распределение кислорода между «своими».

Та же логика проявляется в отношении VPN. Полный запрет удобен для силовиков, но опасен для экономики. Отсюда и компромиссная конструкция: массовые VPN давить, корпоративные — по возможности сохранить. Для гражданина обход блокировок становится подозрительным поведением. Для бизнеса — рабочей необходимостью. Это один из важнейших механизмов будущего сословного интернета.

Крупный госбизнес встроен в эту систему еще глубже. Когда Минцифры расширяет белые списки, туда попадают не только «Госуслуги», банки, маркетплейсы и сервисы «Яндекса» или VK, но и структуры вроде Росатома, Ростеха, Роснефти, Газпромбанка, АО «Глонасс», федеральных систем документооборота и перевозок.

Так формируется новая карта цифровой экономики: кто попал в разрешенный контур, тот продолжает работать даже в режиме ограничений; кто не попал — становится зависим от политического решения и технической милости регулятора.

«Администрация» не только сохраняет критические сервисы, она все чаще вовлекает бизнес в исполнение силового заказа. Весной 2026 года «Коммерсантъ» сообщил, что Минцифры предложило крупнейшим цифровым платформам ограничивать работу своих ресурсов для пользователей с включенными VPN; в случае отказа ресурсы могли исключить из «белых списков». Под возможные меры попадали Wildberries, Ozon, «Яндекс», VK, Avito, крупнейшие банки и ритейлеры.

Платформы превращаются в полицейских у собственных дверей: хочешь оставаться в белом списке — помогай отличать правильного пользователя от пользователя с VPN.

«Администрация» не против перекрытия воды, она за спецтрубу для себя и системно важных игроков.

ИТ-отрасль, которую мы потеряли

Если силовики смотрят на интернет как на поверхность атаки, а «администрация» — как на коммунальную инфраструктуру экономики, то для инженеров интернет остается средой обитания, в котором рождаются код, продукты, команды, рынки и будущее. Именно этот слой Россия начала терять первым.

Россия редко воспринималась миром как общество будущего. Чаще — как страна трубы, карьеры и скважины. По номинальному ВВП ее доля в мировой экономике держалась примерно в районе 2%. Но в IT у России был сбой статуса — она играла в высшей мировой лиге: нейросети, поиск, карты, такси, инструменты разработки, языки программирования, игры, аналитические базы данных, backup-инфраструктура. Это были не аналоги для внутреннего употребления, а продукты, которыми пользовались миллионы по всему миру. Это было наследие советской математической и инженерной школы, помноженное на открытый интернет и глобальный рынок талантов.

«Яндекс» был главным примером этой редкой для России истории: технологическая компания, которая конкурировала не административным ресурсом, а качеством продукта. Поиск, карты, такси, доставка, голосовой помощник, беспилотники, ML-инфраструктура (машинное обучение), облака — это была уже не одна компания, а полноценная инженерная экосистема.

«Яндекс.Такси» после сделки с Uber работал не только в России, но и в Казахстане, Азербайджане, Армении, Беларуси и Грузии; совместный бизнес тогда охватывал 127 городов. «Яндекс.Карты» также были не сугубо российским продуктом: сам «Яндекс» указывает подробные карты более чем 2000 городов в России и ряде стран, включая Турцию, Армению, Азербайджан, Беларусь, Египет, Венгрию и Грузию, страны Латинской Америки.

После 2022 года эта история была разорвана. Голландская Yandex NV продала российские активы, а международная часть под руководством Аркадия Воложа стала Nebius Group, сфокусированной на AI-инфраструктуре. В 2025 году Nebius заключил с Microsoft пятилетнюю сделку на $17,4 млрд по поставке GPU-инфраструктуры, то есть вычислительных чипов. Это почти символическое разделение: глобальная часть бывшего «Яндекса» строит инфраструктуру для мирового AI-рынка, российская — всё плотнее встраивается в национальный регулируемый контур.

Сам Волож в 2023 году четко и открыто сформулировал позицию в своем заявлении:

«Когда мы создавали Яндекс, мы думали не только о технологиях и бизнесе. Мы верили, что строим новую Россию — открытую, прогрессивную, интегрированную в глобальную экономику, известную в мире не только своими сырьевыми ресурсами…

После начала <***> я сосредоточился на поддержке талантливых российских инженеров, которые решили покинуть страну и начать новую жизнь. Они принесут огромную пользу тем странам, где останутся».

Этот манифест стал маркером: часть российской технологической элиты не просто уехала физически — она морально вышла из системы, которая требует от инженера не создавать, а обслуживать.

Признанные потери

Есть продукты, которыми пользуются потребители. А есть инструменты, которыми пользуются те, кто создает продукты. В любой отрасли это высшая лига: производить не товар, а средства производства.

Международная компания JetBrains была именно такой, создавая рабочую среду для миллионов разработчиков. Kotlin, созданный JetBrains, в 2019 году стал предпочтительным языком Android-разработки у Google. После начала СВО JetBrains объявила о бессрочной приостановке продаж в России, затем закрыла офисы в Москве, Новосибирске и Петербурге, остановила работу над новым кампусом в Петербурге и начала ликвидацию российского юрлица.

Это не просто уход еще одной компании, это потеря части среды, которая производила инструменты для мировых разработчиков. Страна, гордившаяся своими инженерами, оказалась отрезана от одной из собственных фабрик инженерных станков.

Игры — это тоже IT, причем один из самых глобальных сегментов: движки, серверная инфраструктура, платежи, комьюнити, киберспорт, международные команды. Wargaming* с World of Tanks была одним из самых успешных игровых проектов, выросших из постсоветской инженерной среды.

В апреле 2022 года компания объявила, что уходит из России и Беларуси. Показательна дальнейшая судьба остатков этого бизнеса в России: выдавливание основателей, вместо глобальной игровой компании — политико-правовой объект внутри национального контура. Для отрасли это означает не просто смену собственника, а потерю доступа к нормальной международной среде: платформам, рынкам, комьюнити и капиталу.

«Яндекс», JetBrains и Wargaming — только самые известные массовому читателю примеры. Были и другие.

Масштаб потерь власть понимала. В декабре 2022 года глава Минцифры Максут Шадаев заявил в Госдуме, что за две волны отъезда до 10% сотрудников ИТ-компаний покинули страну и не вернулись; всего, по его словам, около 100 тысяч IТ-специалистов находились за пределами России. Он отдельно отмечал, что около 80% из них продолжали работать на российские компании удаленно.

Поэтому Шадаев тогда же выступил против жестких ограничений удаленной работы: иначе уехавших просто подтолкнут к иностранным работодателям.

Уехали не просто «100 000 айтишников», а наиболее мобильная, международно встроенная и профессионально уверенная часть отрасли — люди, у которых был выбор. А в экономике выбор чаще всего есть у лучших.

Государство пыталось удержать инженеров не свободой, а льготами; не нормальной профессиональной средой, а ипотекой; не будущим, а бронью от мобилизации. Часть людей это действительно удержало. Но невозможно построить ИТ мирового уровня на страхе, изоляции и разрешениях.

Для «инженеров» чебурнетизация — не абстрактная политическая угроза. Это профессиональная деградация. Разработчику нужен GitHub, Docker Hub, npm, PyPI, документация, облака, API, Stack Overflow, международные библиотеки, современные AI-инструменты и живой обмен с миром. Можно написать отечественный аналог почти всего, но невозможно воспроизвести мировую среду, в которой это все развивается.

Именно поэтому этот слой — не самый громкий, но, возможно, самый принципиальный противник окончательного закрытия Рунета. Он сопротивляется не только потому, что ценит личные права и свободы, но и потому, что понимает чисто инженерную вещь: изолированная система неизбежно перестает развиваться и начинает обслуживать саму себя.

Новые хозяева трубы

Главная задача «новых хозяев трубы» — занять освобождающееся пространство. Это крупный госцифровой и платформенный бизнес — VK, Ростелеком, RuTube, оставшаяся часть «Яндекса», экосистемы вокруг госсервисов, маркетплейсов, облаков, дата-центров и телеком-инфраструктуры.

Их интерес очевиден: чем меньше в стране YouTube, Instagram**, Facebook**, Google Play, зарубежных рекламных сетей, облаков и сервисов, тем больше места для «своих». В этом смысле суверенизация интернета для них — не столько политический проект, сколько перераспределение рынка в свою пользу.

Но есть важная оговорка. Они хотят не мертвый интернет, а закрытый рынок с живой аудиторией. Им нужны пользователи, платежи, рекламодатели, разработчики, мобильные приложения, стабильные сети и привычка людей жить внутри национальных платформ.

Для новых игроков блокировки конкурентов становятся формой промышленной политики, зарубежные сервисы уходят или деградируют — российские экосистемы получают аудиторию, которую в нормальной конкуренции пришлось бы завоевывать продуктом. Побеждает не тот, кто лучше конкурирует глобально, а тот, кто оказался внутри разрешенного контура. Показательный пример — VK, который сначала перешел к структурам, связанным с «Газпромом» и «СОГАЗом», а потом получил «Дзен» и «Новости» от «Яндекса».

Но у «новых хозяев трубы» есть своя слабость. Их управление все чаще приходит сверху, из административно-государственного контура, а значительная часть команд остается старой: разработчики, продуктологи, администраторы, инженеры инфраструктуры — люди, которые строили сервисы еще в логике открытого интернета и нормальной технологической конкуренции.

Отсюда — внутреннее напряжение. Утечки, уходы, пассивное сопротивление, нежелание брать на себя токсичные проекты, попытки сохранить профессиональную этику внутри политизированной компании.

Показательный пример — история с «Яндекс.Новостями». После публикаций о механизмах цензуры в сервисе «Яндекс» уволил сотрудника, который рассказал журналистам о принципах работы новостного агрегатора; служба безопасности вычислила источник менее чем за сутки. Это показывает конфликт между внутренним знанием сотрудников и публичной линией компании.

Другая проблема новых хозяев трубы в том, что получить аудиторию административно проще, чем заслужить ее доверие. Можно замедлить YouTube, но нельзя автоматически сделать RuTube любимым. Можно запретить Instagram, но нельзя приказом создать социальный капитал. Именно поэтому этот контур так противоречив. Он выигрывает от изоляции, но боится ее последствий. Он получает политически назначенное руководство, но продолжает зависеть от инженеров, которые часто мыслят совсем иначе. Он становится выгодополучателем чебурнетизации, но сам же может пострадать, если сеть деградирует.

Унылые соседи снизу

Региональные власти — самый несчастный и самый унылый актор в этой конструкции. Они не проектируют будущее Рунета, не пишут архитектуру ТСПУ и не выигрывают от перераспределения цифрового рынка. Их задача проще и печальнее: пережить день так, чтобы сверху не прилетело.

В логике губернатора интернет — не общественная среда, а еще один объект оперативной ответственности. Есть угроза БПЛА, визит начальства, праздник, форум, тревожная сводка — значит, нужно сделать «все необходимое»: попросить жителей «сохранять спокойствие и бдительность» в условиях отключенного силовиками интернета. Локальные шатдауны становятся аналогом оцепления на площади. Лучше перекрыть лишнее, чем потом объяснять, почему не перекрыл.

Есть и трагическая сторона. В Белгородской области губернатор Вячеслав Гладков публично пожаловался, что отключения мобильного интернета, которые вводились ради безопасности, сами начали мешать безопасности: ухудшали оповещение жителей и взаимодействие подразделений, сбивающих дроны.

Позже Гладков уже прямо говорил, что отсутствие мобильного интернета в приграничных районах представляет угрозу для жизни жителей, потому что страдают системы оповещения; он сформулировал это предельно просто: «Отсутствие информации приводит к смертям, ранениям и разрушениям».

Последний актор в нашей схеме — самый несерьезный на вид, но, возможно, самый опасный для всей конструкции — это лидеры мнений лояльного большинства: блогеры, телеведущие, lifestyle-инфлюенсеры, люди с миллионными аудиториями, которые годами существовали внутри неполитической России.

Они не чувствуют себя гражданами в политическом смысле. Они не требуют институтов, выборов, парламентского контроля или свободы слова как принципа. Их горизонт долгое время был другим: лишь бы не трогали, лишь бы заработать, лишь бы можно было жить свою частную жизнь и не пересекаться с государством.

Обращение Бони к Путину — это классический сбой вертикали коммуникации: миллионный инфлюенсер обращается напрямую к президенту не потому, что нашел новый политический язык, а потому, что все остальные каналы воспринимаются как неработающие. Губернаторы боятся, чиновники молчат, партии декоративны, СМИ управляемы, жалобы растворяются в системе. Остается сторис.

Почему этот эпизод важен? Потому что он показывает слабое место всей архитектуры управляемой связности. Для миллионов людей интернет давно стал частью жизни. Когда эту жизнь начинают ломать, возникает не политический протест, а бытовое раздражение.

Система знает, как маркировать оппозиционера, как превратить в релоканта, как запугать бизнес. Но ей трудно объяснить, почему у лояльного большинства не работают звонки в мессенджере, банковское приложение, навигатор или доставка.

Инста-крепостные не требуют свободы интернета как права. Они требуют, чтобы «просто работало». Жильцы долго не спрашивали, кто управляет трубами. Но если каждый раз вместо воды им будут объяснять про пожарную безопасность, однажды они могут спросить не только «Когда включат?», но и «Кто вообще поставил этих людей у вентиля?».

По мячу бьет много ног

Будущее Рунета не определяется одним актором: по мячу бьет много ног, и куда он полетит, сейчас не знает никто из игроков. Но вес этих ног разный.

Силовой контур кратно тяжелее остальных. Экономические аргументы учитываются, пока ситуация управляема. Они помогают выбирать форму ограничения, темп, исключения, корпоративные шлюзы. Но когда наверху появляется ощущение угрозы самой системе, цена перестает быть ограничителем.

Как может переключаться Рунет? Эти сценарии не исключают друг друга. Это не пять разных дорог. Скорее, это пять режимов работы одного механизма, как в коробке передач автомобиля. В обычной ситуации включается первая или вторая. При росте угрозы — третья. В момент паники — четвертая. А параллельно всегда существует пятая: сопротивление самой сети и людей, которые умеют находить обходы.

1. «Вареная лягушка». Это базовый сценарий, который уже реализуется. Интернет не исчезает, но постепенно теряет свойства открытой сети. YouTube «тормозит», звонки «не проходят», иностранный сервис «не открывается», а нормальный интернет — что-то, требующее отдельного усилия.

Главный эффект не технический, а психологический. Интернет становится не правом, а удачей: сегодня работает — хорошо, завтра нет — ну, что делать?

Для силовиков это безопасный способ сужать пространство. Для администрации — компромисс, потому что экономика не останавливается. Для новых хозяев трубы — подарок, потому что аудитория постепенно перетекает в отечественные сервисы. Для пользователей — раздражение, но еще не катастрофа.

2. Интернет для нужных. Наиболее вероятная форма сословного интернета. Для большинства граждан сеть становится все более ограниченной, но для государства, крупного бизнеса, банков, логистики, промышленности и системно важных компаний сохраняются специальные каналы доступа — служебная связность.

Корпоративные VPN, белые списки, разрешенные каналы связи, специальные режимы доступа, исключения для банков, госсервисов, транспортных систем, маркетплейсов, оборонных и инфраструктурных компаний — все это складывается в отдельный слой сети.

Так возникает главный контур будущего цифрового сословия:

• населению — национальные сервисы и ограниченный доступ;

• государству и госбизнесу — защищенные служебные каналы;

• крупной экономике — лицензированные шлюзы наружу;

• малому бизнесу и независимым специалистам — как получится.

Этот сценарий устраивает почти всех сильных игроков, проигрывают те, кто не попал в разрешенный контур: малые компании, независимые разработчики, небольшие медиа, образовательные проекты, гражданские инициативы.

3. Разрешено только нужное. Белый список превращает доступ в привилегию. Для бизнеса это конкурентное преимущество. Для государства — рычаг лояльности. Для пользователя — мягкая форма цифрового загона.

Этот сценарий особенно вероятен в периоды повышенной тревожности: выборы, крупные протесты, военная эскалация, теракты, атаки беспилотников, транзит власти. Он может вводиться не сразу по всей стране, а сначала регионально, только в мобильных сетях, в отдельных режимах безопасности. Но чем чаще он применяется, тем быстрее превращается из чрезвычайной меры в норму.

4. «Чрезвычайный Рунет». Это самый жесткий сценарий. Он не означает вечное отключение России от глобального интернета. Более вероятна временная изоляция — на часы, дни или недели — в момент, когда власть сочтет ситуацию угрозой системе.

В такой момент экономические аргументы могут быть отодвинуты. Так же, как в других крупных решениях последних лет, технократы и экономисты могут оказаться не участниками выбора, а аварийной бригадой, которую вызывают уже после того, как решение принято.

5. «Подпольный Web». Последний сценарий — не государственный. Это ответ пользователей, инженеров, бизнеса, медиа и технических сообществ на попытку закрытия.

VPN, Tor, мосты, прокси, зеркала, альтернативные DNS, p2p-сети, спутниковый доступ, перенос инфраструктуры за рубеж, распределенные архивы, инструкции в закрытых чатах, локальные сообщества цифровой взаимопомощи — все это уже давно существует. Чем сильнее давление, тем больше сопротивление.

Но у этого сценария есть ограничение. Подпольный Web не равен открытому интернету. Он требует знаний, привычки, риска, времени и иногда денег. Он спасает мотивированных, но не большинство.

Таким образом, будущее Рунета, скорее всего, не выглядит как один большой день отключения. Не будет официального объявления и торжественного спуска цифрового железного занавеса. Гораздо вероятнее другое: интернет будет постепенно расслоен по режимам доступа. Так возникает цифровая среда, где права зависят от статуса, лояльности, включенности и полезности для системы.

И это не случайная деформация, а почти неизбежный результат. Когда пожарные становятся архитекторами, инженерами и цензорами в одном лице, рано или поздно встает вопрос, который римляне сформулировали две тысячи лет назад: Quis custodiet ipsos custodes? («Кто устережет самих сторожей?»).

В любом государстве ответом служат суды, парламент, свободная пресса, профессиональные сообщества и граждане. В России эти предохранители либо демонтированы, либо превращены в декорацию.

Поэтому сторожа остаются наедине со своим страхом, а страх — плохой архитектор. Он строит не мосты, а стены; не сети, а периметры; не дом, а убежище.

Такой Рунет будет работать. В нем будут банки, доставка, госуслуги, маркетплейсы, разрешенные новости и сериалы. Но все меньше он будет похож на интернет как общее пространство равных пользователей, среду, в которой рождаются идеи, открытия и бизнесы. Все больше — на цифровую табель о рангах: одним — полный доступ, другим — белый список, третьим — служебный шлюз, четвертым — уголовный риск за попытку выйти наружу.

* Признана экстремистской организацией и запрещена в РФ.

** Принадлежит компании Meta, которая в РФ признана экстремистской и запрещена.