В поисках утраченного будущего

Почему-то именно когда немыслимой когда-то *** исполнилось четыре года, склонные к рефлексии и абстрактным размышлениям граждане дружно принялись говорить о «будущем после». Политологи, социологи, историки, журналисты, — все ринулись рассуждать о том, каково может быть устройство России, «когда все это кончится». При том что военные действия, очевидно, и не думают заканчиваться, точнее, если и думают, то не знают, как, российская экономика успешно адаптируется и даже вполне изобретательно развивается за счет сирых и малых, российские элиты ни в малейшей мере не утрачивают ни устойчивости, ни упоротости, а российское общество пребывает в анемичном грустном спокойствии, которое, разумеется, подкрепляется всё усиливающимися и ужесточающимися политическими репрессиями. Интересно, почему вопрос о «будущем после» возникает сейчас?

Не исключено, что причина в предельной усталости людей от жизни в лимбо. Точнее, тех людей, которые всё чаще задают себе вопрос, а что же будет дальше, потом? При этом под «потом» имеется в виду разное. Например, после окончания *** (горизонт надежды предельно размыт). Или после смены президента страны, скажем, в результате естественной убыли (горизонт надежды тоже размыт, но все же ограничен рамками биологии, в конце концов, твердо известно, что в 2052 году текущему российскому лидеру будет 100 лет). Или после коллапса экономики России (с этим неловко выходит, несколько горизонтов уже остались позади, но еще не вечер). А то и после некоего непредвиденного грандиозного события, которое резко и непредсказуемо полностью изменит ситуацию в стране/мире (a.k.a «черный лебедь»; те, кто его ждет, готовы ждать бесконечно, хотя и предупреждены о тщете ожидания, но кажется, что вера в «черного лебедя» сродни вере в Бога, а потому не подлежит обсуждению в рациональных терминах).

Мы, собственно, уже видели на интеллектуальном рынке не один проект, а множество, сводимое, впрочем, примерно к трем основным вариантам.

Вариант 1. ПРБ — прекрасная Россия будущего с новой Конституцией и румяными институтами, с осознавшими и осознанными гражданами, с люстрациями/репарациями, иногда настолько же малосимпатичными, насколько маловероятными.

Вариант 2. СРБ — страшная Россия будущего, лежащая во мгле политического, экономического и социального краха. Там по неосвещенным руинам шарашатся вооруженные банды фрустрированных ветеранов, пока оставшиеся гражданские прячутся по подвалам, доедая голубей и кошек.

И наконец, вариант 3. ТРБ — условно технократическая Россия будущего, управляемая вначале (после естественной убыли нынешнего руководства) собирательным Собяномишустным (или Мишубяниным), подверженным давлению и влиянию ненасытных чекистов, но впоследствии сменяемым некими новыми подросшими меритократами, далекими от вопросов морали и этики и склонными подчиняться не параноидальным пожилым силовикам, а могущественной невидимой руке рынка, которая как-то все управит (или нет).

Конечно же, есть и другие варианты разной степени экзотичности — например, Россия писателя Сорокина разных периодов его творчества (в некоторых версиях все говорят по-китайски); Россия, насильственно принужденная кем-то к миру, то есть завоеванная условным Западом и подпавшая под его управление; Россия, ловко распавшаяся на много-много маленьких Россий; Россия православная, где из книг разрешены только Библия, Домострой и Книга о вкусной и здоровой пище, а про интернет уже некому помнить, — но это уж совсем на любителя. Ну и есть вечнозеленый сценарий, где Россия нажимает кнопку на своем поясе шахида — и все превращаются в пепел, а россияне отправляются прямиком в рай, но это, по-моему, просто too good to be true, мы не заслужили.

Впрочем, за отчетный период произошло еще так много событий в мире помимо военного конфликта России с Украиной, что теперь уже и вовсе утрачиваются очертания образа будущего — весь мир тщательно и подробно сломался. Или, как считают некоторые историки, наоборот, — прорвался, наконец, противоестественный пузырь всестороннего благополучия, по стечению обстоятельств укрывавший несколько послевоенных поколений жителей развитых стран от смертельных напастей.

Среди прочих невеселых размышлений в последнее время меня часто посещает мысль о совете директоров журнала Чикагского университета «Бюллетень ученых-атомщиков». Этот совет с помощью приглашенных экспертов, сплошь нобелиатов, время от времени ответственно передвигает стрелки часов Судного дня. Например, в момент написания этого текста на часах оставалось 85 секунд до полуночи — рекордное приближение к предполагаемому апокалипсису, но стрелки в предыдущий раз переводили месяц назад, а за истекший месяц между тем еще много чего понаслучалось. И многое еще впереди.

Не знаю, как часто ответственным лицам приходится принимать решение двигать стрелки, но ясно уже, что они в трудном положении: когда осталось так мало секунд, нужно быть предельно осмотрительным, чтобы не исказить шкалу. Раньше они вообще разбрасывались целыми минутами, а лет десять назад на секунды перешли. Помнится, в детстве, когда в игре надо было вести жесткий отсчет, а время почему-то нужно было протянуть, применялась трогательная уловка: «Считаю до трех! Раз… два… два с половиной… два с четвертью… два с хвостиком… два с ниточкой… два с иголочкой» (еще иногда какая-то сопелька присутствовала). Но все равно когда-то приходилось выкрикивать «три!». Но то в игре. Взрослые, кажется, считают, что в их настоящем мире никто так не поступит — «три» не выкрикнет. Потому что жажда жизни, инстинкт самосохранения и прочее полезное. Посмотрим. Собственно, сейчас и смотрим, заодно пока можно отложить трудные мысли о «будущем после» — вдруг его не будет, а мы пыхтели.

Но если всё же продолжать стараться, пытаться разглядеть хоть что-то впереди, то у меня пока получается разглядеть кое-что, на что смотреть не хочется.

Даже если закрыть глаза, невозможно скрыться от картинок дымящихся руин, воющих людей; от последнего взгляда солдата в камеру дрона, который убьет его через долю секунды; от лица человека, бесстрастно рассказывающего о том, как его пытали; от лица человека, который говорит об интересах страны как обосновании пыток; от лица человека, который говорит «мы не говорим об этом»; от лица человека, который говорит «они все одинаковые сволочи»; от лица человека, который пытает; от лица человека, потерявшего всё; от лица человека, объясняющего детям, что смерть важнее жизни. Это не означает, что вокруг нет других лиц — прекрасных, умных, счастливых, честных. Они есть, и все они под угрозой.

Еще мне почему-то особенно трудно избавиться от картинки, на которой видно, во что на десятках тысяч квадратных километров превращаются леса, перелески, рощицы, дубравы, боры, опушки и вот это всё, называемое на военном говноязе «лесополка», — в измочаленные голые обрубки, косые недовыкорчеванные обломки, щепки, висящие на отодранной коре, прах и неопознаваемые трупы.

Но деревья когда-то потом, наверное, вырастут даже на буквально отравленной земле. А люди, которые всё это понатворили, — уже нет, даже выжившие, они, мне кажется, теперь всегда будут измочаленными обломками, почти вне зависимости от стороны в битве. Потому что в будущем после *** (которая, говорят, не может длиться вечно) наступит такое тотальное «не забудем — не простим», которое не представляю себе, как сможет совмещаться с жизнью.

Возможно, у меня просто не хватает воображения. Или я общаюсь со слишком узким кругом особо впечатлительных людей, что вполне вероятно, конечно.

Иногда я думаю, что условных нас (тех, кто попал в сбой матрицы, кто жил в гигантском пузыре, где казалось, что мир медленно, но верно и бесспорно улучшается и умягчается, что история отчетливо демонстрирует вектор движения к тому, что мы называли «прогрессом», хоть и не договорились четко о терминах, но интуитивно было понятно, что к лучшему) прямо вот особенно жалко. Потому что мы знали хорошее, и Галя у нас шибко балованная. Но не так давно я поняла, что нас совсем даже не жалко, хоть мы и горюем. Потому что у нас все было, пусть это и звучит как панч трагического анекдота о новом русском и золотой рыбке, единственного анекдота, точнейшим образом переводимого на английский — I wish I had everything! — Okey dude, you had everything! (кто, кто, кроме нас, позавчерашек, вообще помнит, что это означало — «новый русский»?). Но мы оплакиваем отличную в целом жизнь. Это нормально — потерявши, плакать.

А вот, например, люди, которым сейчас ближе к сорока, вот про них я недавно чуть в самом деле не разрыдалась. Представьте: вам исполнилось тридцать, вы как раз очень молоды, но возмужали и поумнели, нашли наконец свою тропку, своих людей, свою любовь, думаете о будущем, а тут — хопа! — ковид. Вы напуганы («он еще говорит, а легкие у него в труху»), заперты, изолированы, вы научаетесь жить, работать и тусить, не покидая собственной кровати, любить и выпивать по зуму. Безумие некоторое время нарастает, потом спадает, два года пролетают, как страшный сон, вы просыпаетесь без маски и идете в клуб танцевать или на работу работать, мечтаете, наконец, увидеть Париж или Лондон и ищете доступные билеты. А завтра — ***.

Если не вынуждены бежать вы, то бегут ваши лучшие друзья, другие друзья оказываются в тюрьме, с другими друзьями больше невозможно здороваться, ваш забытый одноклассник идет на ***, чтобы погасить ипотеку, и возвращается «двухсотым», а другой идет по второму разу, теперь за машиной, ваши родственники смотрят про ядерный пепел и сердце гея, вам отрубают интернет, Париж с Лондоном закрыты на неопределенный период, возможно, до вашей пенсии.

Или, наоборот, вы уже четыре года скитаетесь по европейским городам в поисках места, где притулиться. Но надежного места пока нет, ваш статус везде висит на волосе тоньше паутины, без вас дома умирают ваши близкие, но вы не можете быть даже на похоронах.

И при этом вокруг множество ваших ровесников, у которых всё отлично, если не благодаря *** (таких достаточно), то совершенно помимо нее, они жизнерадостно привыкают к разным нововведениям, отвыкают от вредных привычек, не куксятся, хвалят МАХ (теперь МАКС) и осваивают Юго-Восточную Азию. И вы обречены всегда быть тут вместе. Но пока никто, кажется, не знает, как вам вместе именно что жить, а не уничтожать друг друга. Не говоря уж о сотрудничестве и какой бы то ни было мирной взаимности. Даже не все уверены, что следует такому учиться.

Зло должно быть названо и наказано. Зло не хочет. И если вдруг получится его законно наказать, то и ресентименты, как мы теперь знаем, бывают нехилые и чрезвычайно долгоиграющие. Да и работа над наказанием зла — вроде бы не то, о чем вы грезили с детства, иначе вы бы сразу стали честным ментом (есть же такой полумифический персонаж). В сущности, вообще непонятно, куда деваться добру. А еще и инфляция. И ИИ (красиво получилось, да?) — он вообще на корню меняет и неизвестно, как еще поменяет, конфигурацию мира. В котором вам жить и жить.

В общем, я очень хотела бы намечтать нашим взрослым детям какое-нибудь прекрасное или хотя бы просто нормальное будущее. Но пока не выходит. Как однажды решительно сказала мне легендарная гадалка, посещенная в минуту жизни трудную: «Не вижу!» Но деньги взяла.

И, признаться, особенно бесит совет мудрых — помнить про кольцо царя Соломона — «и это пройдет». Спасибо, мы в курсе. Лучше скажите, как вернуть будущее.