Бертольт Брехт «Эмигрантские дневники. 1938–1955»
Перевод с немецкого: Зоя Бороздинова под научной редакцией Ольги Федяниной
Individuum
В еженедельном обзоре — две важнейшие книги о войне и мире. Великий Бертольт Брехт пишет в эмиграции «Рабочий журнал», в котором пытается прорваться сквозь формализм к идее истории — и освободить место, чтобы она сама могла «свидетельствовать» о себе. А бразильский военный инженер Эуклидес да Кунья в конце XIX века участвует в подавлении правительством анархо-религиозного движения — и не представляет, что создаст гениальный текст об этом событии, ломающий жанровые рамки и впервые описывающий современные войны.
Перевод с немецкого: Зоя Бороздинова под научной редакцией Ольги Федяниной
Individuum
Бертольд Брехт по-прежнему удивителен — своими драмами и героями, своей жизнью. И своим эмигрантским «Рабочим журналом», выходящим, наконец, по-русски. Как совершенно справедливо замечает в предисловии критик и драматург Ольга Федянина: в дневниках Брехта почти отсутствует он сам, его личность. И как обычно для «эпического театра», тому есть несколько причин. Во-первых, личность в принципе становится как будто не особо значимой на фоне чудовищных катаклизмов мировой истории («Рабочий журнал» велся с 1938-го по 1955-й). Во-вторых, Брехт всегда оставался коллективистом до мозга костей, так что «выпячивание» личности показалось бы ему буржуазным предрассудком. Эти точки — драма мировой истории и классовое сознание — и создают силовое поле «Эмигрантских дневников».
Самоудаление Брехта в его записях тоже по-своему диалектично. С одной стороны, он не мог не осознавать масштабы своего таланта (чему есть множество свидетельств не только в его дневниках) — но в каком-то смысле это осознавание противоречило установке на коллективность и служение обществу, частью которого он тоже себя чувствовал. В его случае это приводило к плодотворному напряжению, разрешавшемуся в творчестве.
Записи в «Рабочем журнале» образуют непрерывность между теорией и практикой, частным и общественным, жизнью и историей — и полны удивительно точных наблюдений.
К примеру, коммунисты в своей критике существующего строя всегда глубоко пессимистичны — ведь они же рады глубочайшему кризису: чем хуже, тем лучше. Поэтому для них будет особенно важна хоть какая-то позитивная политическая программа (которую Брехт предлагает, но, кажется, отдает себе отчет в ее утопичности).
При этом Брехт не избегает ошибок своих современников, пытаясь вчитать классовый (и не только) смысл в исторические события. Среди прочего — глубокие и искренние обвинения в формализме, которые он бросает, в том числе, Советскому Союзу. Как ни странно, эти нападки Брехта на формализм в годы его эмиграции означают, в том числе, своего рода отчуждение себя от происходящего, ибо форма прячет содержание. И не получается ли, что, критикуя формализм, Брехт бьет и по формальному методу в советском искусстве, и по «театральной Мекке», которой в 1934 году была Москва? Вопрос закономерный, и в зависимости ответа на него можно попытаться реконструировать отношения Брехта к происходящему в Советском Союзе в целом. Он умолкает, когда не может понять, что случилось с Михаилом Кольцовым, Сергеем Третьяковым и многими другими репрессированными деятелями культуры. Среди них было множество его друзей — и множество формалистов.
Брехт во многом дистанцировался от того материала, который охотно предлагала ему современная история. В эмиграции он работал над так и не оконченным романом «Юлий Цезарь» и другими историческими произведениями. И при всем своем таланте Брехт не написал ничего, напрямую касающегося Второй мировой войны или Холокоста. Даже если и хотел. Но предоставим слово ему самому — и горечи разочарования в его строках:
«Конечно, русско-германский пакт вызвал большое замешательство у всего пролетариата. Коммунисты сразу же заявили, что это требующий уважения вклад Советского Союза в дело мира. Правда, вскоре после его заключения — через несколько часов — разразилась война, и Гитлер в своих выступлениях утверждал, что эту возможность дал ему пакт. Возможно, Советский Союз предполагал, что западные державы никогда не вступят в войну из-за Польши… также возможно, что Польша никогда не стала бы сопротивляться. Тогда восторжествовала бы идея Чемберлена (Гитлера нужно нацелить на Советский Союз), однако теперь, возможно, Польша будет захвачена вообще без большой войны, а Польша находится на востоке, не на западе. [Советский] Союз будет в глазах пролетариата всего мира заклеймен пособничеством фашизму, самому дикому и самому враждебному по отношению к рабочим элементу капитализма. Я не думаю, что можно сказать что‑то, кроме этого: Союз спас себя за счет того, что мировой пролетариат остался без решений, надежд и помощи».
Перевод с португальского: Владимир Култыгин под редакцией Ольги Окуневой
Ad Marginem, 2025
Начну с исторического контекста. Пока Европа следила на своей границе за последней русско-турецкой войной 1877–1878 годов, на другом конце света, в Бразилии, разразилась самая смертоносная засуха в ее истории и в XIX веке. Погибло до 500 000 человек. Из 800 000 человек, живших в пострадавших регионах, около 120 000 мигрировали в область Амазонию, резко активизировав ее освоение, а 70 000 — в другие части Бразилии. Реакция на катастрофу почти отсутствовала. За пределами Бразилии о засухе писали вскользь. Современные историки считают, что великая засуха стала фоном для сильнейших социальных потрясений и косвенно повлияла на переход Бразилии к республике. Но не только.
Антониу Висенте Мендес Масиэл, прозванный «Консильейру» (помните «Крестного отца» и «консильери»? Переводится так же — «советник», но еще и «утешитель»), родился 13 марта 1830 года в штате Сеара. Сын торговца, рано потерявший мать, а уже в 27 лет унаследовавший семейный бизнес и помогавший своим четырем сестрам. Также преподавал в сельской школе, работал адвокатом без лицензии, защищая бедных. Жена сбежала от него с любовником, и он начал скитаться, зарабатывая на жизнь каменщиком. По трагической иронии великая засуха прошлась, прежде всего, по тем районам северо-востока Бразилии, где путешествовал Консильейру — по сертанам.
Сертаны — уникальный природный регион на северо-востоке Бразилии. По-русски их часто сравнивают со степью, но важен и оттенок пустынности; сертанежу — их жители, в основном скотоводы-вакейру. Среди них и начал свою проповедь Консильейру. Его религиозные взгляды представляли причудливую смесь католицизма, карибских и африканских культов и народных верований — то, что с научной точки зрения называется «синкретизм».
Он был сторонником монархии и противником республики, но при этом основал первое анархистское поселение XIX века, доказавшее свою жизнеспособность.
Созданное в местечке Канудус, оно было переименовано в гордое Белу-Монти («Благая гора», отсылка к Сиону). Консельейру принимал бездомных из глубинки и жертв засухи: тысячи бедных фермеров, индейцев и недавно освобожденных рабов. Это было сообщество, где каждый имел доступ к земле и работе, не страдая от трудностей, с которыми сталкивались обитатели сертанов, — никто не голодал. В этот период он написал «Заметки о заповедях Божественного Закона Господа нашего Иисуса Христа для спасения людей». Самое интересное: с высокой степенью вероятности с ними ознакомился Лев Толстой — правда, после того, как самые важные (и страшные) события в истории Канудуса уже произошли.
Канудусом была очень недовольна официальная церковь и правительство. На подавление движения были брошены десятки тысяч солдат, и религиозное несогласие вызвало самую настоящую войну, сжегшую сами сертаны и тысячи людей в 1896–1897 годах, — в конце концов, солдаты даже не брали пленных. Всего против Канудуса были направлены четыре экспедиции, и эта война стала самой кровавой в истории Бразилии — более 25 тысяч человек погибли.
22 сентября 1897 года человек Консельейру умер — и родилась легенда. 14 мая 2019 года Антониу Консельейру был включен в бразильскую Книгу Героев и Героинь Отечества. И на войну в Канудусе в качестве журналиста и отправился кадровый военный инженер Эуклидес да Кунья — не представляя, что через несколько лет создаст национальный эпос. Он был недоволен тем, что его тексты для газет жестко редактировались и выходили в свет в виде разрозненных очерков, — и решил написать книгу, не задумываясь о жанре. Так появились «Сертаны. Война в Канудусе». Этот уникальный текст создан на стыке истории, антропологии, религиоведения, этнографии, социально-политических штудий — и облечен в форму романа (правда, весьма условно).
Впрочем, главное не это — и не сомнительного достоинства историософские размышления автора.
Самое удивительное — как по мере работы над текстом уходит в тень военный инженер и журналист, а на его месте появляется исключительно талантливый писатель. Который буквально изобретает новый язык, чтобы говорить о войне.
Эуклидес да Кунья не просто описал современную войну со всем ее расчеловечиванием. Он предсказал, что именно такую войну будут вести в XX веке — и что люди от нее не откажутся. Модерное государство воспринимает насилие (и свою монополию на него) как средство решения проблем. В том числе, и на своей собственной территории. В итоге «Сертаны», прекрасно переведенные и прокоментированные, предстают предостережением. Увы, опоздавшим.
Макс Володин
{{subtitle}}
{{/subtitle}}