Что еще снесут в Воркуте?

Призраки жизни

В Большеземельской тундре перед Комсомольским стоят трехметровые буквы «Миру — мир!». Их видно издалека — на возвышенности, некогда красные, а сейчас выцветшие, серые. Посреди мертвого воркутинского кольца стоит воззвание к человечеству с просьбой сохранить жизнь.

Так не совпадающий с лозунгами нынешнего времени слоган установили в 1958 году. Он символизировал не абстрактную борьбу за всё хорошее, а вполне конкретный акт, совершенный воркутинцами. Знак был установлен в память о сборе подписей за немедленное прекращение производства атомного оружия, в котором приняли участие все трудящиеся Воркуты.

Подписи собирали весной 1955 года под обращением Всемирного совета мира против атомной войны.

В местной газете «Заполярье» тогда вышла заметка «В священной борьбе мы не одиноки». В ней было процитировано воззвание: «Мы заявляем, что правительство, которое развяжет атомную войну, будет немедленно лишено доверия своего народа и будет осуждено». В Советском Союзе это обращение подписали 123 миллиона человек. В мире — 655 миллионов.

Сейчас от того порыва остались только серые буквы — криком в пустоте.

Картинки оттуда — как из Припяти. Жизнь осталась только в Северном и Воргашоре. И то — исчезающая. Несколько человек живут в Заполярном.

На двери пятиэтажки в Комсомольском мелом написано: «Подъезд жилой». А за дверью черный провал, лестница в никуда без перил. Целого стекла не найти. Надпись осталась со времен, когда последние жители ждали расселения. Их перевозили волею государства, которое некогда сюда их вселило и велело жить. Шахты — одна за одной — закрылись, а с поселками разобрались по программе «управляемого сжатия» — сначала закрыли садики и школы, потом магазины и аптеки, потом отключили коммуникации. Это чтоб не отапливать ненужные больше поселения, не тратить денег на поддержание жизни. Люди уехали в город. Когда-то они работали на самой глубокой в СССР угольной шахте «Комсомольская». Время рекордов прошло. Теперь — «время героев», но о них — позже.

«Сюрприз» — вывеска на угловом подъезде. Рядом граффити: египетская маска. Огромное здание Дворца культуры, через крышу которого видно небо. Напротив — развалины жилой деревяшки. Гаражи и сараи первыми рассыпались, сдались. Блочные пятиэтажки стоят, хоть внутри уже ничего — о том, кто здесь поживился, свидетельствует надпись на здании бывшей не то столовой, не то спортзала: «Мародеров к стенке!»

Хотя какие тут мародеры? «Металлисты» разве что. Жильцы всё нужное забрали, остались пустые стены. Зона отчуждения даже сталкеров не привлекает — слишком долго, трудно и дорого добираться сюда с Большой земли ради атмосферных рилсов. Поезд Воркута — Ленинград из знаменитой песни отменен. Есть несколько прицепных вагонов к московскому составу. Самолет — раз в неделю. Прилетел — и жди, будет обратный через семь дней или отменят.

Активное долголетие

Воркутинское кольцо сильно отличается от объездных дорог вокруг других российских городов. Обычно такие трассы — скоростные. А здесь — наоборот. Асфальт пошел волной, перепады высоты местами больше метра, не разгонишься. Местный краевед Александр объясняет мне, что при укладке дорожного покрытия не учли, что с внешней, более высокой стороны — вода, для которой не сделали под трассой отводов. Со временем она размыла грунт.

Местные пожимают плечами и кивают на воровство — видимо, экономили и нарушили технологию. Везде.

На повороте к Северному — мемориал работникам одноименной шахты. Она рванула 10 лет назад, погибли 36 человек. В Северном еще живут люди, а шахты уже нет — подземный пожар затопили водой. Затопленные шахты не возвращают к жизни. Хотя по планам «Северная» должна была работать до 2034 года. Но и незачем было — спрос на воркутинский уголь теперь невелик. Его покупает только череповецкая «Северсталь», некогда собственник «Воркутаугля». Несколько лет назад недоходный актив мордашовская компания сбыла с рук.

Во дворе бревенчатой церкви мученицы Варвары мемориал: в несколько рядов стоят гранитные плиты с высеченными на них именами погибших шахтеров. Здесь сотни имен — за всю историю Воркуты. Названия шахт, годы, фамилии. Жутко, но точно — поименно, а не безымянным «всем».

У офиса добывающей компании — плакаты с радужными перспективами города внутри декоративной копии шахтерской крепи. Сулят строительство ландшафтного парка, сокращение издержек, рост спроса на природные ресурсы.

— От 60 тысяч рублей, — отвечает мне местный депутат про зарплаты шахтеров.

Здесь еще помнят, как Воркута была богатейшим городом страны. Об этом времени напоминают пышные фасады Дворца культуры и Горного колледжа. Шахтеры тогда летали к морю на выходные. Сейчас к морю со мной в поезде едет учительница оттуда — нанялась вожатой в анапский лагерь на сезон. Мечтает, что заработает за лето на подержанный айфон. Если экономить на еде, питаясь в столовке с детьми.

Недавно несколько медиа рассказали, будто Воркута стала популярным местом для инвестиций — якобы московские айтишники массово скупают там квартиры за бесценок. Какая, мол, разница, где работать на удаленке, тем более сюда вроде бы дроны не долетают, интернет поэтому не глушат. А своя квартира за 350 тысяч рублей — чем не мечта?

Может, несколько таких переездов и состоялось, но толп айтишников-переселенцев в Воркуте нет. Местные жители, активисты и депутаты от вопросов про такое явление отмахивались, смеясь.

Нет на воркутинскую недвижимость покупателей. А были бы, так из 60 тысяч прописанного населения осталась бы, может, половина. Пока же уехать почти невозможно. Некому продать квадратные метры, а если продать за копейки — не купишь нигде.

Есть программа переселения с Севера, дают жилищные сертификаты. Местный предприниматель Владимир Чиндяев говорит: если сейчас встать в очередь, дождешься — через 150 лет. Такое вот активное долголетие.

А если в это время дальний родственник оставит тебе в наследство половину дачного домика в деревне, из очереди выкинут — как случилось с Владимиром Тищенко. В Воркуте он работал с самой юности — но переселения не заслужил.

Мне рассказали о случаях, когда квартиры перед отъездом дарили бездомным и алкашам, приложив для убедительности бутылку, — только бы переоформить хоть на кого-то, не платить зря «коммуналку».

Едем на Воргашор — тут стоят знаменитые полукруглые дома на сваях. Гениальное инженерное решение. Полукруглые фасады — находка местных архитекторов, чтоб ветер обтекал. Прямые секции стыковали со сдвигом, чтобы из обычных пятиэтажек выстроить дуги. Полукруглые дворы защищают от ураганных ветров и метелей.

А сваи — потому что мерзлота. Чтобы она не таяла от выделяемого жилым домом тепла, цокольный этаж делали пустым, проветриваемым. Дом как бы стоит на ножках. Изобрел свайный фундамент узник ГУЛАГа Михаил Ким. Правда, он не из воркутинских зэков, а из норильских.

В свайных домах Воргашора уже почти никто не живет.

Я успела приехать до появления гнуса — мошки, которая не жалит, а выедает куски кожи. Она не боится репеллентов, пролезает сквозь сетку накомарника. Из-за гнуса из Воркутлага не было успешных побегов: в тундре от него не укрыться, можно сойти с ума от непрерывного роения насекомых, которые лезут в глаза, кожа опухает и кровоточит. Ну а зимой в минус 45 тут бежать вовсе некуда. И дорог из Воркуты нет.

На выезде из города стоит памятник немцам — это не пленные, а советские немцы, так называемые трудармейцы, переселенные в Заполярье на работы по этническому признаку. Не будучи заключенными, уехать отсюда они тем не менее не получили права никогда.

«Убит во время отпущения грехов»

На обочине кольцевой стоит каплица — литовский памятник-часовня. На высоком постаменте склонил голову скорбящий Христос. Ниже слова на литовском: «Tėvynė Lietuva didžiuojasi, Tėvynė Lietuva liūdi» («Родина Литва гордится, Родина Литва скорбит»). По этой каплице легко найти Юршорское кладбище. Здесь похоронены узники Речлага. 53 человека, убитые во время подавления восстания 1953 года.

Почему узники лагерей не сопротивлялись? Почему не сопротивляются заложники тирании? Почему не идут с голыми руками крушить охрану? Знакомые упреки живым и мертвым — вплоть до «легитимизации режима».

Но в Речлаге-то восстали.

Этот лагерь особого назначения был действительно особенным. Сюда в 1948 году свезли политических. Осужденных за «контрреволюционные преступления», а также за «пособничество немецким оккупантам» — в эту категорию внесли тех, кого обвиняли в сотрудничестве с нацистами во время Второй мировой. Украинцев, немцев, поляков, эстонцев, латышей и литовцев по большей части. Работали они на нескольких шахтах, в Юр-Шоре — на шахте № 29.

Амнистия 1953 года после смерти Сталина стала для них разочарованием — политических она не коснулась (дали свободу только уголовникам и заключенным с малыми сроками лишения свободы). Почти весь Речлаг остался сидеть.

Возмущенные зэки решили бороться за свои права. Исключительно в рамках советской законности. Начались митинги, собрания, письма, жалобы, заявления в Президиум ЦК КПСС. Реакции не было — протест усилился. Заключенные потребовали приезда прокурора и руководителей страны. В шахтах распространялись листовки: «Свободу заключенным», «Не давать угля, пока не будет амнистии», «Нет свободы и не будет угля». Наконец, 3 тысячи человек начали забастовку.

Начальство, не ожидавшее бунта, пошло на попятную: через два месяца протестов зэкам предложили 9-часовой рабочий день, переписку и свидания с родными и позволение не носить на одежде лагерные номера. Но — не свободу. А 77 зачинщиков неповиновения поместили в штрафной изолятор. Тогда на работу не вышли почти 9 тысяч осужденных. Четыре шахты полностью остановились.

А потом люди пошли вызволять товарищей: ШИЗО был взят штурмом, его узники оказались на воле (в границах лагеря, конечно). Забастовка ширилась. Требовали массового пересмотра дел и немедленного освобождения всех.

Тогда началась силовая операция. К лагерю стянули пулеметчиков. А узники пошли на них — с самодельными деревянными щитами. По восставшим открыли огонь. Погибли 53 человека.

Этот эпизод есть у Солженицына в «Архипелаге»: «1 августа 11 грузовиков с солдатами проехали к 29-й шахте. Заключенных вызвали на плац, к воротам. С другой стороны ворот сгустились солдаты. «Выходите на работу — или примем жестокие меры!» Без пояснений — какие. Смотрите на автоматы. Молчание. Движение людских молекул в толпе. Генерал Деревянко отходит в сторону и дает команду «огонь!». По толпе. Три залпа, между ними — пулеметные очереди».

Они лежат на обочине дороги у бывшего поселка Юр-Шор. Кроме этого кладбища, другой материальной памяти от поселка не осталось.

Мартынавичус Виталий. На кресте номер захоронения: «П-60». Ешке Вольфганг — молоденький немец из Берлина, осужденный как английский шпион. Василий Гук — учитель из Дрогобыча, статья — «измена Родине», срок — 25 лет, член межнационального стачечного комитета, организованного заключенными. Ярослав Митроган, Львовская область, студент. Витольд Игнатович, участник Армии Крайовой, 25 лет лагерей. Научный работник из Ленинграда Игорь Высоцкий. Хлебороб из Литвы Едвардас Величка. Иван Левко из Закарпатья, 1931 года рождения, — к концу войны ему было 14 лет. А Михаилу Костиву из тернопольских Шишковичей — 13. Здесь почти все могилы — с именами. Имена вернули историки.

Потом появились памятники: литовская каплица, крест памяти убитых немцев, а также монументальный — памяти речлаговского сопротивления. На нем был список фамилий. Он не понравился участнику СВО.

Григорий Дышлык — бывший омоновец, если верить статье на сайте администрации Воркуты (сейчас, как говорят местные жители, работает охранником). Потом в его жизни появилась ЧВК «Вагнер», пошли африканские командировки. И — участие в российско-украинском конфликте.

Теперь на странице Дышлыка во «ВКонтакте» его фото с многочисленными наградами — фронтовик! Не все, правда, можно идентифицировать с лёту — уж больно густо украшают они грудь вагнеровца. «Черный и Белый Кресты, медали за освобождение Шугалея и Артемовска, за взятие Соледара и Бахмута, «Бахмутская мясорубка», — приходит мне на помощь все та же официальная биография, — …малоизвестные широкой публике, но весьма ценные, в том числе и в денежном эквиваленте, награды, известные как «кровавое золото Вагнера».

Кавалер «кровавого золота» пошел в политику — стал депутатом местного совета. А затем обнаружил на памятнике, установленном в 2010 году, украинские фамилии.

Предварительно вооружившись справкой, что часть увековеченных на мемориале обвинялись в членстве в запрещенных ныне в России украинских организациях.

Правда, вторая часть их истории почему-то проигнорирована — большинство реабилитированы посмертно. Еще советской властью. Некоторые на момент инкриминируемых событий были детьми. И на памятнике был не символ чего-то официально запрещенного в РФ, а герб Украины.

«Горькая правда о преступлениях нацистов и их пособников не должна быть утеряна. Мы все должны помнить, что происходило, чтобы не допустить этого в будущем. Само же место захоронения достаточно отметить на карте. А памятный знак с этого места убрать — незачем ему находиться в нашем городе», — так пресс-релиз администрации цитирует Дышлыка. А сам он молчит. Мое сообщение с просьбой встретиться и изложить свою позицию ветеран и депутат получил, прочел и проигнорировал. Скромному герою оказалось нечего сказать.

А вот снова любимый Путиным, кстати, Солженицын: «Близ терриконика 29-й шахты кто-то в хрущевские времена поставил у братской могилы крест — с высоким стволом, как телеграфный столб. Потом его валили. И кто-то ставил вновь. Не знаю, есть ли сейчас. Наверно — нет».

Действительно, нет. Сейчас на месте памятника ровная площадка, засыпанная красным песком. Эта красная порода тут везде, марсианский пейзаж, особенно около шахтных отвалов.

В пяти метрах от площадки болотце, в котором вязнет кладбище. Из воды возвышаются кресты — серые деревянные и голубые металлические. Отчего-то на всех кладбищах страны красят самодельные надгробия в этот голубой цвет. В одном месте сразу три сваренных из металлических труб креста приделаны к пню, словно растут из него. Кто под ними лежит, уже не узнать — табличка утрачена. А если перейти через болотце на сухую землю, увидишь неприметный серый крест, на котором написано «Мендрикс Ян Антонович». Это святой. Священник католической церкви, во время войны он прятался от немцев после того, как отказался отпевать полицая. А после войны был приговорен к 10 годам за антисоветскую агитацию. В Речлаге работал в шахте, тайно служил мессы, исповедовал. Во время восстания, когда охрана предложила желающим сдаться, остался с восставшими до конца — он стоял в первом ряду, когда по ним открыли огонь. Мендрикс погиб во время чтения молитвы отпущения грехов. Потом его признали мучеником.

А у Дышлыка — новые перспективы. По линии программы «Время героев» он стал кандидатом в депутаты Госдумы от «Единой России».

Крест в тундре

Георгий ведет меня к памятнику на берегу реки Воркуты. Здесь в 1988 году его отец открыл мемориал жертвам политических репрессий. Это камень из поселка Рудник на противоположном берегу реки. С Рудника и началась Воркута — здесь был первый лагерь. Камень был опоясан колючей проволокой, но сейчас она проржавела и съехала вниз, к подножию постамента. Дома у Георгия хранится ваза, в которую собирали тогда деньги на сооружение мемориала.

Его отец — Дмитрий Мамулайшвили в 1945 году был репрессирован по доносу однокурсника по философскому факультету тбилисского университета. Оба претендовали на Сталинскую стипендию, конкуренция. В доносе указывалось, что Мамулайшвили пересказал фрагмент из «Завещания Ленина» о недальновидности Сталина.

Философ отсидел свое и остался в Воркуте. Там он встретил невесту, тоже «политическую» — из Харькова ее угнали на работы в Германию, а после возвращения Вера получила приговор за измену Родине.

Мамулайшвили дорос от горнорабочего до замгендиректора «Воркутаугля», был вторым человеком в Воркуте, депутатом. Эта корочка и позволила ему в архиве получить данные о Воркутлаге. И Мамулайшвили стал добиваться установки памятника. Он создал в городе организацию по увековечиванию памяти жертв репрессий «У памяти в долгу», а после появления воркутинского «Мемориала»* стал его сопредседателем.

Его отец — Илья, бухгалтер из Ахалцихе, тоже был репрессирован, еще в 1937-м. Реабилитирован посмертно.

Георгий ставит на компьютере фильм — оцифрованную запись телепередачи об открытии памятника. Декабрь был, холодно, но пришел весь город. На экране его отец говорит: «Чувство сострадания, вины и покаяния собрало нас сегодня здесь, где будет воздвигнут мемориал жертвам произвола и беззакония». В своей речи он называет жертв «великомучениками самовластья».

Мамулайшвили-младший дает мне изучить пачку документов — справки о реабилитации отца, матери и деда (о его судьбе семья так и не узнала подробностей). В другом пакете — награды отца, кавалера «Шахтерской славы». Под конец жизни отец хотел вернуться на ставшую независимой родину, но в Грузии пожить толком не успел — там умер и похоронен.

Отец мечтал, что напротив закладного камня — на другом берегу Воркуты будет установлена «Маска скорби» Эрнста Неизвестного. Скульптор задумал тогда триптих «Треугольник скорби»: страдальческие маски должны были быть воздвигнуты в Магадане, под Екатеринбургом и в Воркуте. Две первых созданы и установлены, но третий угол треугольника не получился. В бюджете не нашлось денег.

Два берега реки соединяет «Бруклинский мост», как здесь называют шаткое подвесное сооружение. Люди по нему ходят на пикники в заброшенный поселок. На том берегу весь в летней зелени — Рудник (ударение на первый слог, на чем воркутинцы настаивают). Основан в 1931 году. Здесь была открыта первая угольная шахта, с которой началось освоение Воркутинского угольного бассейна. Здесь до 90-х годов работали ремонтно-механический завод и управление Полярноуралгеологии.

Я все же обхожу аварийный мост стороной и заезжаю вкругаля на машине. Дорога — не хуже нынешних воркутинских улиц. Руины поселка грандиозны. Сталинского времени архитектура, колонны, разного рода монументальные изыски. На высоком берегу реки под насыпью мемориальное кладбище геологов. А если пройти по шпалам назад, еще выше, набредешь на девятиметровый поваленный крест. Он лежит перекладиной к реке, по склону, будто человек, рухнувший навзничь. На сером бетоне граффитчики оставили розовую надпись «LOVE». Это — памятник ссыльным и репрессированным полякам. Он был установлен в 1997 году, а в 2023 году вдруг упал. Бетонную конструкцию с явно перепиленной арматурой в основании, по версии полиции, сдуло ветром. На погодные условия полицейские сослались в ответе на заявление местного депутата Анатолия Кузя, требовавшего возбудить дело о разрушении памятника. А мэрия на вопрос журналистов тогда ответила, что памятник не находился на балансе администрации Воркуты и не относится к объектам культурного или исторического наследия. А значит, и восстанавливать его не будут.

В том же году был снесен такой же крест, установленный у проходной шахты «Воркутинская». Сейчас на его месте парковка.

Наконец один из старожилов намекает мне, что стоит посмотреть вокруг поселкового кладбища.

Указателей тут нет, на картах место не обозначено, так что, найдя в Сети единственное фото памятного креста, иду искать его в тундру, сверяясь по пейзажу на горизонте. Дорожка усыпана сверкающей пушицей. На болоте уже завязалась морошка. Тундра цветет — это самое красивое время на Севере. И тепло, через ручей уже можно босиком. Через полтора километра болот выхожу на возвышенность. Где в незаходящем заполярном солнце стоит, наклонясь на 45 градусов, огромный ржавый крест. Табличку на нем уже не прочитать.

Левее — маленькие деревянные и железные кресты и просто столбики. На многих из них были имена и даты, но от времени и ржавчины — уже не прочесть. Когда-то одни зэки хоронили здесь других, процарапывая на металле буквы, — выходит, надеялись, что когда-нибудь сюда придут и найдут, прочитают их имена — те, кто ждал на воле? Значит, верили, что — не навсегда?

Я пришла — а прочитать уже нельзя.

Осталось лишь несколько надписей: «Когульский Федор Иванович 1908‒1955, 24 августа, Коми АССР, Воркута»; «Серебро С.Б. 1954»; «Позоев Б.Г. 1934»; «J. Zabulis 1924‒1955»; «Синiшина Анна 1927 року, умерла 47 роцi, вiчная память дорогая подруга. Тернопольская обл. район Почаев с. Борщiвка».

Есть в поминальной службе слова: «…их имена Ты, Господи, веси», то есть Богу их имена известны, а более уже никому. Воркута, город-мемориал, их забыла. Кровь их и слезы ушли в землю, в мерзлоту.

Крестов немного, но кладбище было огромным. Просто не осталось ни надгробий, ни номеров, ни очертаний могил. Вся тундра здесь — братская могила.

Эти люди легли в землю, потому что страна так захотела. Страна хотела угля и требовала подневольного труда от невинных. Теперь стране больше не нужно угля. И на память она оказалась скупа.

Они ждали — помилования, свободы, справедливости. Но страна не сохранила даже памяти о них.

Мертвые поселки, умирающий город, который стране невмоготу прокормить. Затопленные шахты. И ушедшие в болото кресты.

Город и пустота

«Воркута — столица мира» — ироничный девиз города продвигал знаменитый бывший мэр Игорь Шпектор. Так же называли эти места лагерники — потому что здесь мучились и умирали люди со всех концов Союза. «Какой был театр!» — говорят старожилы. Потому что театр здесь сидел. Мордвинов, например, который, будучи заключенным, руководил Музыкально-драматическим театром комбината «Воркутауголь», где играли репрессированные. Какие архитекторы! Лунев строил ДК шахтеров, Олтаржевский — будущий лауреат Сталинской премии — стал де-факто главным архитектором Воркуты, а первый генплан города разработал в лагере. Ухналёв, будущий автор герба РФ, попал в Воркутлаг в 17 лет (приговор был — 25).

На фасаде Горного колледжа выбита цитата из постановления Госкомитета обороны «О мероприятиях по развитию добычи угля». Оно свидетельствует: техникум открыт тоже силами НКВД — по особому разрешению. Спецслужба определила всю жизнь города.

Если бы не ГУЛАГ, Воркуты бы не было. Невозможно было основать этот город без принудительного труда. Противоестественный город. Добывать уголь здесь экономически было невыгодно (как, замечу, невыгодно и сейчас). Выгоду добыче придавала лишь бесплатная, бесправная и неиссякаемая рабочая сила.

Первые зэки появились здесь в 1931 году. Их было всего 43. К 1960 году через Воркутлаг пройдет 2 миллиона. Погибли не менее 200 тысяч.

Зимой 1932–1933 годов из полутора тысяч заключенных выжили 54 человека. На смену умершим прислали еще 5 тысяч. В пиковые года в Воркутлаге одновременно работали более 70 тысяч зэков. Во время блокады Ленинграда они отправляли в замерзающий город эшелоны угля. Ценой жизни.

В здании отеля даже «Пятерочка» не так давно открылась — а потом закрылась. Все супермаркеты этой сети в городе закрылись — невыгодно содержать. Доставка товаров только по железной дороге, а поставишь рыночную цену — людям не потянуть. В номере отеля памятка, что делать при стихийных бедствиях, включая атомную войну. «Откройте окна и взывайте о помощи», — советует мне она.

Пока взывают с улицы — это по случаю Дня молодежи на соседней площади выступает местная кавер-группа. Судя по раскрасу, музыканты — фанаты группы Kiss. Молодежи немного — детей отсюда отправляют учиться в вузы с наказом не возвращаться.

Иван Голубец — бывший опер, ныне каратист и тренер. Его называют местным Макаренко — он не просто тренирует детей, но воспитывает. Голубец говорит: с детьми нужно честно говорить. А с этим проблема сейчас.

Когда мы идем по городу, ему то и дело кричат «Ос!» дети и взрослые всех возрастов. Голубец любит Воркуту. Он показывает мне ее красивой, явно посчитав, что картинка без этого выйдет довольно мрачная. Мы идем мимо барельефов, гипсового мальчишки с мячом, монументальной фигуры покорителя космоса со спутником в руке. Иван рассказывает про окаменелости, которые можно найти на берегу реки, и гордится сохраненными в ДК витражами и росписью потолка. В 90-е, когда он служил в угрозыске, Воркута была городом бандитским. Те, кого он сажал, только-только выходят из тюрем.

В апреле «Воркутауголь» объявила о разработке программы сокращения производства коксующегося угля. Причина — низкие цены. До этой весны Воркута поставляла уголь на «новые территории», но из-за консервации коксохимических производств в Луганской и Донецкой областях поставки прекращены. «Северсталь» закупает всё меньше — ей выгоднее возить с Кузбасса. Это значит, город продолжит съеживаться.

Депутат горсовета Геннадий Князев говорит: так называемые «годы стабильности», когда в России люди брали дешевые кредиты и увеличивали свой доход, для Воркуты, наоборот, оказались временем быстрой деградации.

Сам он вырос под Киевом — его мать работала там в ведомственном детском лагере угольщиков. И 40 семей воркутинских работников в момент распада Союза там просто забыли. Вернулся на родину, в Заполярье, он в 1995 году.

Застал еще работавшими молокозавод, коровник, пивзавод, колбасное производство… Банкротство всех этих заводов — намного позже 90-х — он связывает с происками конкурентов, которые «проплатили», чтоб воркутинцы делали продукцию плохого качества — и люди бы перестали ее покупать. Я смотрю на ямы на дороге за окном и думаю, что тут справились бы и без посторонней помощи.

Князев считает: чтоб спасти Воркуту, нужна смена руководства города и аудит лет за 10. И еще отселить мэрию в здание поменьше и сократить зарплаты и премии руководству. Но есть и более конкретные проблемы — усинский водовод, который изношен на 80‒100%. И если зимой его разорвет, в городе будет ЧС. А ремонт обещают только к 2028 году.

Когда Геннадий был журналистом, ему сожгли машину за отказ сотрудничать с нужными людьми в нужном ключе. Теперь он — политическая оппозиция.

На вопрос, куда делись те самые стучавшие касками шахтеры, которых боялась любая власть, отвечает:

— Они все в кредитах. Это кабала. Каждый же захотел новую машину…

Сам Князев ездит на старом «Фольксвагене» с наклеенным на заднее стекло своим номером телефона и фамилией. Любой может обратиться.

Брат зовет его в Москву, а он тут прижился.

— Как я брошу этих людей? — говорит он смущенно. Князев — депутат-коммунист. Но — парадокс Коми — именно члены КПРФ здесь помогают мне рассказать о ГУЛАГе. Этому не мешает даже портрет Дзержинского в офисе партии, под которым я разговариваю с Владимиром Тищенко.

Тищенко работает в Воркуте с 1978 года, занимался разведкой полезных ископаемых. Припоминает, как, получив четыре выходных, летал домой в Харьков. Билет стоил 56 рублей при его зарплате 800.

— В городе тяжелая ситуация. Раньше шли навстречу — улыбались друг другу, а сейчас как волки злые. Нам искусственно создают видимость благополучия. Но когда человек болеет, ему надо в реанимацию, а не носик пудрить. Не надо стесняться говорить как есть, не надо прятать болевые вопросы, — рассуждает Тищенко.

Мы обсуждаем обычную бытовую жизнь. Его друг, человек за 70, с онкологией регулярно ездит в Сыктывкар на обследование, потому что в Воркуте пройти его нельзя. До Сыктывкара больше суток, дорога и проживание там за свой счет. Шахтеры из Воркуты вынуждены ехать на вахты, чтоб прокормиться. Раньше на вахты рвались сюда.

— Как только выборы, нам обещали и автодороги, и ферму овцебыков, и хранилище биткоинов каких-то — всё здесь было на словах, — вспоминает Тищенко. — Сейчас на носу снова выборы — и начинается: мы вам построим азотный химкомбинат. Конечно, это хорошо. Но вы же не в состоянии обеспечить соблюдение экологических требований. У нас на очистных несколько лет назад рухнули отстойники, денег на восстановление не было, нарушена технология очистки — а вы публично говорите, что всё в надлежащем состоянии! Да вы же загадите всё, что еще у нас осталось…

Правда, по большому счету ни в какую стройку Владимир не верит. Доставка готовой продукции по железной дороге из тупикового города сделает ее слишком дорогой. Но других рабочих мест в Воркуте не обещают. Так что выбор социального лифта тут невелик.

На окраине города, ближе к аэропорту, — кладбище. На его краю, вдоль дороги хоронят участников СВО. Два бесконечных ряда могил, вначале стоят памятники, свежие — еще только холмики и кресты. Свежих, кажется, больше, но я не считаю.

— Вы посчитали, сколько их? — кричит мне прохожий дед. — Почему не посчитали? Надо считать!

На самом краю аллеи, рядом с усыпанными свежими венками могилами, вырыто несколько новых ям. Они пока пустые.

* Признан «иноагентом» и экстремистской организацией и запрещен в России.