Униженные, но не оскорбленные

* * *

Там, где всё плохо с правами человека и гражданской цивилизацией, — власть для своих целей очень часто использует унижение. Она подает его как «эффективное воспитание» и уверена, что без этого здание социальной иерархии не простоит и дня. Характерно, что явным образом унижая, т.е. лишая людей субъектности, — власть воспринимает себя не «абьюзером», но опытным «моральным наставником», который для всех обеспечивает твердую почву под ногами, а также простую и ясную картину мира. Унижение есть своего рода «миссия» для такой власти — ее социальный долг, обязанность перед обществом. Ибо, предоставленные собственной свободе, люди гарантированно приведут жизнь к состоянию хаоса и вражды, но не к миру и процветанию, — «такова уж природа людей».

* * *

Императрица Екатерина Великая, начавшая свое правление с приглашения ко двору известных французских философов-вольнодумцев и просветителей, а закончившая тем, что Радищева за его книгу с критикой российского крепостного рабства признала заслуживающим смерти, говорила так:

Как-будто бы вторит императрице философ Чаадаев, который по всем статьям находился на противоположном от российской власти полюсе, а по своим критическим текстам едва ли не превосходил Радищева. Таким образом он описывает жизнь и сознание российских людей:

Или вот этот гипотетически возможный момент из диалога молодого революционера Льва Троцкого со своим умудренным опытом тюремщиком — из относительно недавнего сериала «Троцкий»:

Россия, нет сомнений, — это место показательного системного унижения. Однако не в России дело, ибо оно есть универсальная, интернациональная вещь. Всё это лишь примеры того, как унижение, удержание людей в рабстве и страхе являются для власти отнюдь не злым, садистическим куражом, но ее мессианством.

Что стоит за этим? Безнадежный антропологический нигилизм и, по сути, христианское понимание того, что природа людей в основе своей безнадежно испорчена «первородным грехом». И если быть реалистами и убрать идеалистические проекции на человека, то в чем здесь не права власть? Но вся сложность и вся интрига будущности в отношении людей в том и состоит, чтобы идеалистические проекции не убирать.

* * *

Одно дело — власть с ее смешением мессианства и нигилизма. Но что с теми, кого не признают субъектами, — с тем огромным количеством индивидов, которые являются объектами системного унижения?

Как видится, большая часть никакого унижения в принципе не чувствует. Если власть не становится тоталитарной настолько, что начинает вмешиваться в хозяйственно-бытовую и семейную жизнь простых налогоплательщиков, то и они не спрашивают о таких отвлеченных для своих повседневных интересов категориях, как права и свободы, конституция и политические идеи. Не задают вопросов о форме и сущности самой стоящей над ними власти.

Не то чтобы они совсем были лишены картины мира, но их вполне устраивает та, что спускается по центральному информационному каналу окружающей их социальной системы, т.е. по каналу власти. Это для них самый не затратный, не отвлекающий от привычных дел способ познания.

Можно ли быть оскорбленным за то, что тебя не воспринимают субъектом, если вся твоя жизнь и сознание подчинены не тобой установленной объективации?

* * *

В компьютерных ролевых играх есть персонажи, поведение которых задается не субъектом-игроком, а программой самой игры. Они называются «неигровыми персонажами», или NPC (англ. Non-Player Character), на геймерском жаргоне — «неписи». Они повторяют одни и те же фразы, перемещаются по одной и той же локации. С ними можно взаимодействовать, однако, в отличие от «игрового персонажа», за которым стоит субъект-игрок, все их действия четко запрограммированы. Они могут раздражать или вызывать симпатию, их реплики и действия могут быть весьма неожиданными, если ты в первый раз проходишь игру. Но игроку совершенно нет смысла ожидать от «неписей» каких-либо перемен, если только разработчики не впишут новые файлы в их поведение при выпуске дополнения. И совершенно фантастической будет мысль о том, что какой-либо из «неписей» станет вдруг возмущен и оскорблен отведенной ему ролью. «Непись» в принципе не имеет игровой субъектности.

Если убрать за скобки тайники человеческого внутреннего мира и взглянуть просто на то, как индивиды действуют и говорят в социуме, как выстраиваются их отношения с властью, то аналог с категорией «неписей» будет подходить как нельзя лучше. И так же мало смысла будет иметь ожидание, что в какой-то момент чаша «ролевого» терпения в массовом порядке переполнится и индивиды осознают всю плачевность своей несубъектности и несвободы. Ибо терпение — это едва ли не главная из поведенческих программ, которую всеми способами прописывают и внедряют властвующие разработчики.

* * *

Наблюдая за большинством людей, живущих при системе унижающей власти, совсем не сложно прийти к выводу, что они не считают проблемой запрет на свободу создавать собственное описание реальности и действовать по собственному разумению. И очень легко соглашаются со всеми представлениями о мире, что выдают им из единого «центра концепций». Тогда возникает мысль: вероятно, эти люди просто не имеют склонности к свободе. Или, вероятно, просто не имеют свободы как внутренней опции. А это значит, что здесь нет нужды говорить об унижении некоего «подлинного человеческого бытия» — разве лишь в том случае, когда мы станем приписывать это «подлинное бытие» тем, кто вполне обходится без подобных теорий. И, по большому счету, не желает их знать.

Но, если мы все же вернемся «в скобки» тайников души, то, вероятно, встретим здесь нечто более сложное, чем простое отсутствие субъектности. Если не пустым звуком являются известные слова об «искре божьей» в каждом существе, а в человеке в особенности, то, вероятно, каким бы покорным в своей несвободе не был человек, но «неписем» он изначально не является. Вероятно, он становится им в результате некоего выбора, который каждый делает для себя, оказавшись перед дилеммой: быть в этом мире игроком-субъектом или же исполнителем правил. В абсолютном большинстве случаев люди выбирают последнее.