Знает ли он, что натворил?

Невероятное — неизбежное

Кажется, Кристофер Нолан шел к своей «Одиссее» на протяжении всей карьеры. Его тринадцатый фильм за 28 лет режиссуры — абсолютно современный, проникающий взгляд на войну бронзового века.

Нолан берет литературный памятник, краеугольный камень западной культуры — поэму Гомера, нелинейные диалоги которой читают-перечитывают почти три тысячи лет, — и на этот сложный каркас, нанизывает тревоги XXI века. Не иллюстрирует многоэтажную мифологию, создает свое кино через глубокую психологическую и политическую деконструкцию исходного материала.

Причем к самому первоисточнику относится более, чем бережно.

Мы застаем Одиссея на острове Калипсо, но всё, что происходило раньше (чудовищный циклоп Полифем, недобрая волшебница Цирцея, смертоносные Сцилла и Харибда) возникают позже в виде болезненных флешбэков. Эта сложная, кинематографичная структура лабиринтов — родная стихия Нолана. Из великого текста он, словно Пенелопа, вытягивает нити, жертвуя отдельными линиями и персонажами, ткет свое полотно, создает прихотливую мозаику.

Как и в «Помни» или «Начале», время здесь течет во всех направлениях, а главная битва героя разворачивается не с монстрами, а с собственной памятью. Легче всего забыть: уснуть и видеть сны ему помогает прекрасная нимфа Калипсо (Шарлиз Терон), предлагая цветы забвения лотоса.  За семь лет тихой уединенной жизни, отрезанной от памяти, она к нему привязалась. Но Одиссею обязательно нужно вспомнить: забытье погружает в небытие, превращая в послушное существо. Нет, лучше снова стать смертным, но самим собой.

В основе сюжета и гомеровкая концепция Ностоса — тоски по дому и стремления к нему.

«Как давно меня не было?» — задает Одиссей вопрос едва ли не на пике фильма. И пока зритель находится во власти приключений и трагедии потерявшего себя человека, практически невозможно отследить, сколько времени мы провели в компании героев и злодеев, богов и чудовищ. Потому что время здесь развивается не поступательно, оно слоисто, разбегается в разные стороны. Все, как любит Нолан.

Режиссер, он же автор сценария, не пересказывает эпическую сагу. Ее и невозможно пересказать в кино. Он мастерски присваивает гениальную структуру оригинала, которая сама по себе была современной, если не сказать, авангардной, для своего времени. И мы прыгаем туда-сюда во времени и пространстве, собирая историю героя из осколков его памяти, рассказов барда на пиру, видений его сына Телемаха и шепота теней в темном Аиде.

Жестокие битвы тоже есть, но вместо триумфа и пафосных баталий, камера чаще фокусируется на лице Одиссея (Мэтт Дэймон), размывая фон и погружая зрителя в его тревогу, размышления, ужас.

Кульминация фильма — взятие Трои, благодаря хитрости Одиссея, придумавшего план с Троянским конем (он и открыл ворота осажденной Трои), показана не как подвиг, а как катастрофа. Одиссей видит своих соратников, ослепленных яростью и ненавистью, накопленными десятилетием осады. Огонь и хаос затопили город. Победители устраивают бойню, режут, жгут, разрушая даже статуи богов, и отрубленная головы Афины катится по ступеням храма на глазах у живой, плачущей богини Афины (Зендая).

«Знал ли он, что натворил?» — задается вопросом воин-мудрец.

Нолан показывает, что и ахейцы, предполагаемые герои, были преступниками, насильниками, лжецами. Или… просто людьми. И в этом открытии — его боль и отчаяние.

Одиссей может спасти людей от грозных богов, но не от них самих.

Фильм продуманно и изобретательно деконструирует миф о «славной войне».

Два главных героя, придавленные бременем ответственности и обреченные исправлять собственные роковые ошибки.

Вместо богов — звезды

Нолановский Одиссей — герой нового типа. Если в «Илиаде» идеал воинской доблести, несмотря на гнев и жестокость — это Ахилл и его физическая мощь, то Одиссей — «политропос» (многооборотливый, хитроумный). Тяжеловесный Дэймон со спутанной бородой отшельника и морщинами — полная антитеза классическим голливудским героям-полубогам (вроде Брэда Питта в роли непобедимого Ахиллеса в «Трое»). Но он создает портрет глубоко травмированного, экзистенциально уставшего человека, расплачивающегося собственной душой за свой гений и сметливость. Повидавшего слишком много, забывшего больше, чем хотел бы, и желающего лишь глотка знакомого воздуха — того, что когда-то называлось домом.

Его психика расколота, монументальность античного царя разрушается изнутри человеческой хрупкостью, он безжалостный убийца и сломленный человек, любящий муж и отец… забывший о тех, кого любит.

Многие недоумевали, зачем Нолану столько звезд, даже в самых маленьких ролях. Недавно он сказал, что Гомер, по сути, «написал супергероев Marvel своего времени».

Герои «Одиссеи» — фигуры мифологического калибра, чьи решения влияют на судьбы цивилизаций. Как объяснил кастинг-директор Джон Папсидера, чтобы соответствовать этой литературной и исторической величине, нужны были актеры сопоставимого масштаба. Кастинг как тщательно подобранный инструмент, который позволяет Нолану уравновесить грандиозный размах античного эпоса с интимной, пронзительной человеческой драмой о поствоенной травме и памяти.

Некоторые из звезд появляются в крошечных ролях, как Эллиот Пейдж, но его Синон — один из ключевых образов фильма. Вовсе не обманом его Синон вынуждает троянцев впустить деревянного коня в город, его самого обманывает хитрец Одиссей, чтобы мальчишка был абсолютно искренен. Синона обманывают дважды. Антиной — (Роберт Паттинсон) змееподобный и вкрадчивый лидер женихов Пенелопы, обманом заставляет юношу идти вместо него на войну. Так дважды обманутый и убитый Синон смотрит в глаза пославшего его на смерть Одиссея… вроде бы ради спасения других. Но что это за цена?

Еще меньше экранного времени у Джона Бернтала в роли царя Спарты Менелая, который больше похож на торговца, чем на царскую персону… на торговца войной.

Одиссею противопоставлены не столько мифические существа, сколько проекции человеческой природы:

• Царь войны Агамемнон (Бенни Сафди). Его лицо скрыто под массивным, напоминающим шлем Дарта Вейдера головным убором с жутким креплением в виде позвоночника. Словно это не совсем человек, безликая военная машина, принудившая Одиссея оставить семью.

• Антиной (Паттинсон) — из выживающих при любой власти, ускользающих от любой повинности и обязательств. На протяжении всего кино проводится блестящее противопоставление двух хитроумных лидеров. Одиссей использует изворотливость для спасения других, Антиной — исключительно для обогащения и самосохранения. Но оба они виновны в гибели юного Синона. Война их уравняла.

Самое ужасное — самое красивое

Нолан находит зрелищность и красоту в самые ужасающие моменты. Гигантский шторм, который рушит корабли. Каннибалистический циклоп Полифем (Билл Ирвин) в его мрачной пещере с овцами снят с отсылкой к гойевского «Сатурну, пожирающему своего сына» и картине Йорданса «Одиссей в пещере Полифема».

Создавая богатую, но приглушенную, словно спекшуюся от времени палитру фильма, образы грязной и пыльной войны, Нолан использовал в качестве референсов картины «Андрей Рублев» Тарковского и «Ран» Акиры Куросавы.

Сгорающий конь здесь несет противоположный смысл по сравнению со сгоревшими деревянными санками «Розовый бутон» в великом «Гражданине Кейне». Если у Орсона Уэллса это символ потерянного дома и иллюзорности богатства, то у Нолана — символ уничтожения тьмы, войны, предательства.

Гнев консервативных критиков по поводу нетрадиционного кастинга (например, в отношении «черной Елены» или совершившего гендерный переход Пейджа), похоже, почти выветрился после выхода фильма. Хотя упреки по поводу исторических неточностей, неправильных шлемов или кораблей продолжают сыпаться. При этом критикам не мешает волшебство истории, в которой могущественная Церцея превращает спутников Одиссея в свиней, циклоп жрет людей, а Елена появилась из яйца, снесенного Ледой.

Нолан провел огромную подготовительную работу: изучал первоисточник и разные переводы в поисках баланса между архаичной поэтикой и современной психологией. Однако ему важна не литературоведческая и не археологическая достоверность, а глубокое понимание «сложного человека». Человека — почти три тысячи лет назад… современного человека.

При этом монументальная «Одиссея» грешит и нарочитой тяжеловесностью, и пафосом, который вдруг прорывается в монологах героя. Но важно другое. Насколько мощно и убедительно это зрелищное голливудское кино с высоким бюджетом, рассчитанное на миллионы, зеркалит нынешний блескучий новыми цифровыми чудесами света мир, искореженный войнами и смертоубийством.

«Одиссея» — мост между арткино и кассовым, масштабным блокбастером, рефлексивной притчей о посттравматическом стрессе и семейной драмой. Кино о том, как цивилизации рушатся из-за бесконечных войн, но внутри катастрофы всегда остается место для размышлений человека о человеческом.

P.S.

И давайте, представим себе, какое количество кинозрителей благодаря фильму Кристофера Нолана узнает о существовании Гомера и «Одиссеи», героев Троянской войны и персонажей вселенной великого эпоса. Осмелимся даже представить, что некоторые из них смогут конкурировать в популярности с персонажами вселенной Marvel.