Одиссей Гомера и Нолана

Всю зиму я читал «Одиссею» и писал о ней. Неудивительно, что на фильм Нолана я пришел на самый первый во всей Америке сеанс и смотрел его почти в полном одиночестве, опередив всех других — поклонников Гомера, врагов политкорректности и защитников режиссера.

Дело в том, что этой картине предшествовал свирепый скандал, который, думаю я, Нолан вероломно спровоцировал. Чтобы отстранить «Одиссею» и выделить эту экранизацию из всех остальных, он выбрал самую красивую женщину мира — чернокожую актрису. Гомер ее такой не описывал, но если учесть, что Елена родилась от Зевса, принявшего облик лебедя, то можно себе представить ее даже в перьях. Хуже, что по матери она была гречанкой. В связи с этим лучший античник Америки Виктор Хэнсон, написавший остро полемическую книгу «Кто убил Гомера», сказал, что чернокожая Елена на экране выглядит примерно так, как если бы в фильме про Гражданскую войну Авраама Линкольна представлял бы афроамериканец.

Чтобы усмирить страсти, спешу сказать, что всё это совершенно неважно. В картине Елена играет эпизодическую роль, не помогает сюжету и делится одной осмысленной репликой, когда она — с некоторым опозданием — извиняется за причиненные всем участникам десятилетней войны неудобства.

Собственно, так дела обстоят и в оригинале. Елена Прекрасная — символ самой себя. Жертва чужой похоти, она возвращается туда, откуда взяли, не особенно запятнав своей нечеловеческой красоты супружеской изменой. Другие женщины у Гомера куда интереснее. И мудрая в своем обиходе с женихами Пенелопа, и Афина, которая напоминает (по словам Алексея Лосева) хлопочущую вокруг своего любимца тетушку, и отнюдь не такую уж наивную и очень симпатичную принцессу Навсикаю, которую Нолан изъял из фильма, чего я ему не прощу.

В остальном картина вполне подробно пересказывает эпос, щедро добавляя в «Одиссею» эпизоды из «Илиады».

Кульминацию войны олицетворяет ставший на дыбы деревянный конь, экзоскелет этой самой войны. Начиненный ахейцами, как бомба тротилом, конь демонстрирует преимущества греков не в силе, а в уме или хотя бы в смекалке. Трагедия троянцев, к которой все время возвращается камера, показана как триумф Одиссея, обернувшийся камнем на сердце. Все выпавшие на его долю муки можно истолковать как расплату за уничтожение врага. Во всяком случае, так можно понять настигший его в финале приступ пацифизма, который вряд ли одобрил бы Гомер. Но это не единственное расхождение Нолана со своим источником. И речь не идет об анахронизмах вроде закованных в железо рыцарей посреди бронзового века.

Куда важнее проблема текста.

Понятно, что Нолан не мог заставить своих актеров изъясняться гекзаметром (а жаль). Но перевод Гомера на наш язык, включая якобы оживляющие элементы вроде матерной брани с одной стороны и культурологических рассуждений о закате цивилизации с другой, не столько освежает «Одиссею», сколько приводит к конфликту текста со зрительным рядом. В фильме прекрасно воссоздана греческая архаика: темные залы, цветные стены, черные корабли, красные паруса, циклопические башни. Но все эти дорогостоящие декорации кажутся незатейливой бутафорией, когда в них запускают говорящих по-нашему героев.

Эпос у Нолана становится романом, и даже не очень приключенческим. Чудесное в фильме подается в нагрузку к психологии. Полифем, Сцилла, Харибда — все они будто пробрались на экран из старого кино: «Синдбад-мореход и другие приключения Шурика». Даже похожая на простушку Афина не находит себе дела, появляясь и исчезая без особых на то причин и последствий.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».