Война всех против всех vs новая модель кооперации

Осознание реальности — это сложный процесс. Будущее уже давно подступало к людям с разных сторон — через изменение технологий и климата, ухудшение экологии и появление новых болезней типа ковида. Вместо позитивных ожиданий это будущее вызывало чувство тревоги. И поэтому люди стремились укрыться от этого будущего, окунувшись в свою нормальную упорядоченную жизнь, которая сложилась за несколько последних десятилетий.

Однако проблема заключается в том, что это будущее уже наступило.

Возможны разные оценки того, когда это произошло. На мой взгляд, отправной точкой стали события «арабской весны» 2011 года, изначально воспринятые многими с энтузиазмом. Однако очень скоро стало понятно, что вместо перехода к свободе и демократии они стали толчком к масштабной дестабилизации — с кровопролитными войнами в Сирии, Ливии, Йемене, Судане. В этих войнах погибли сотни тысяч людей, а десятки миллионов пострадали от них. Одним из следствий этих войн стал массовый поток беженцев, приведший к миграционному кризису в Евросоюзе.

Неспособность справиться с этими войнами стала одним из признаков деградации той системы международных правил, которая сложилась после 1945 года в западной части мира и которая стала глобальной в последние 40 лет. В России многие считают, что эта система, ставшая основой для «однополярного мира», была создана в США, выражает американские интересы и ущемляет интересы развивающихся стран. При всей значимости той роли, которую США играли в ее становлении, такое представление сильно упрощает и искажает реальность.

Эта система возникала как противовес в конкуренции с советской моделью, опиравшейся на коммунистическую идеологию. В силу противостояния с СССР эта система должна была иметь свою идеологическую основу. Эту роль выполняли идеи рыночной конкуренции, политической демократии и свободы слова. Но не менее важным было декларирование принципов верховенства права. В США и Западной Европе практическая реализация этих принципов для граждан обеспечивала устойчивость демократических механизмов, а также — через защиту прав собственности — создавала стимулы для экономического развития. Важным шагом вперед стало то, что после 1945 года эти принципы стали переноситься на международный уровень.

С крахом СССР и распадом социалистического блока эта система правил стала всеобщей.

Страны, нарушавшие эти правила (например, в части поддержания макроэкономической стабильности или защиты прав собственности), сталкивались с гораздо более высокими издержками в доступе к капиталу и технологиям.

В международной политике также действовал набор правил — о признании суверенитета государств и неизменности границ, о нераспространении оружия массового поражения, о невозможности поддержки терроризма со стороны национальных правительств, об отказе от расовой сегрегации. Нарушение этих правил наказывалось коллективными международными санкциями — от введения санкций (как это было с Ираном после захвата американских заложников в 1979 году или с ЮАР в период апартеида) до решений о международном вооруженном вмешательстве (как это было с действиями США и их союзников в ответ на террористическую атаку 11 сентября 2001 года).

При всей важности роли США, которые объективно выполняли роль «мирового полицейского», для функционирования этой системы в течение многих десятилетий было необходимо согласие с ней и ее поддержка со стороны большинства остальных государств.

И такая поддержка была — поскольку для большинства стран эта система была выгодна, так как, поддерживая стабильные правила игры, она обеспечивала им возможности для кооперации и экономического развития. Наиболее яркий пример такого рода — это Китай, который стал главным бенефициаром глобализации.

Однако неспособность ведущих мировых держав справиться с дестабилизацией Ближнего Востока после «арабской весны» стала первым серьезным сигналом о кризисе этой модели и одновременно дала импульс для попыток «расшатывания» сложившейся системы правил со стороны оппортунистических игроков, для которых эти правила стали создавать неудобные им ограничения.

На международном уровне в роли такого оппортуниста выступала Россия. Можно отдельно обсуждать причины такой стратегии со стороны высшей российской элиты. Одно из них (которое лично мне кажется достаточно убедительным) пару лет назад дал австралийско-британский эксперт Бобо Ло, отвечая на вопрос о различиях между китайской и российской элитой.

По его мнению, китайская элита является одним из ключевых бенефициаров существующего глобального миропорядка, давшего Китаю возможность продемонстрировать свою конкурентоспособность, и поэтому она совсем не заинтересована в разрушении этого миропорядка. Но при этом Китай, с учетом кратного роста своей экономики, безусловно, претендует на более заметную роль в выработке глобальных правил. Проблема же высшей российской элиты в том, что при любом миропорядке — под руководством США, G7 или Китая — Россия с той моделью организации экономики и общества, которую сформировала нынешняя элита, будет проигрывать в глобальной конкуренции. Что, в свою очередь, будет чревато потерей власти для этой элиты (именно этот сценарий обитатели Кремля увидели для себя в протестах 2011–2012 годов — в соотнесении с персональными историями Мубарака и Каддафи). Поэтому рациональной стратегией для них было провоцирование глобального хаоса — поскольку в этом случае у них возрастали шансы сохранить свою власть.

Против России были введены санкции — как реакция ЕС и США <…>. Санкции нанесли определенный ущерб российской экономике, но зато Кремль на волне патриотической мобилизации получил рост социально-политической поддержки внутри страны. Россия была исключена из G8, но в остальном на международном уровне для Кремля мало что изменилось.

Вооруженные действия против Украины в 2022 году стали еще одним шагом в том же направлении. Мы не знаем, в каком сценарии мы все находились бы, если бы оправдались изначальные прогнозы (не только Кремля, но и западных спецслужб) о [взятии под контроль территории] Украины за две-три недели. Возможно, это стало бы продлением еще на несколько лет того «плохого равновесия», которое сложилось после Крыма, — с иллюзией сохранения старого миропорядка, не допускающего больших войн. Упорное сопротивление Украины в первые недели после февраля двадцать второго года сломало этот гипотетический сценарий и вынудило развитые страны к введению тех масштабных санкций против России, которые они публично пообещали <…>.

Их изначальный расчет строился на том, что санкции обрушат российскую экономику и тем самым остановят военные действия. Этого не случилось — в том числе, потому, что для всех стран, реально включенных в товарооборот с Россией, введение санкций было сопряжено с существенными издержками, и большинство развивающихся стран с их невысоким уровнем доходов предпочли не брать на себя эти издержки. (Можно предположить, что одной из причин такой реакции стала политика развитых стран в период пандемии ковида в 2020–2021 годах — когда развивающиеся страны, не обладавшие научно-техническим потенциалом для разработки своих вакцин, получили доступ к вакцинам от развитых стран с заметным лагом. При этом глобальной фарминдустрии, базирующейся в основном в развитых странах, производство вакцин принесло очевидные сверхприбыли.)

И через эту вторую дверь уже с осени 2022 года в Россию пошли поставки не только потребительских товаров, но также оборудования и комплектующих, включая продукцию «двойного назначения». Можно обсуждать, могли ли США и ЕС эффективно заблокировать эти поставки, идущие в Россию через страны Глобального Юга. Стандартный механизм для этого — угроза применения вторичных санкций против компаний, которые поставляют подсанкционные товары. У Евросоюза для этого не было достаточного опыта и специалистов по контролю за соблюдением санкций. У США такой опыт был, но реальное давление на Китай и страны Центральной Азии с угрозами применения вторичных санкций со стороны США стало наблюдаться только в самом конце правления Джо Байдена — во второй половине 2024 года.

Так или иначе, тот факт, что *** России с Украиной не была остановлена, показал глубокий кризис существующего миропорядка. Продолжение военных действий практически в центре Европы с многочисленными жертвами и с миллионами беженцев с сочетании с высокими расходами на поддержку Украины и заметными издержками от введения санкций (в виде роста цен на энергоносителя и не только), безусловно, подрывало веру в эффективность действующего миропорядка. Если проводить исторические аналогии, то это будет схоже с эффектами Первой мировой войны — которая практически во всех европейских странах начиналась с всплеска патриотического энтузиазма, а закончилась глубокой депрессией с ростом социальной напряженности и поляризацией общества, дискредитацией элит, девальвацией ценностей и распространением радикальных идеологий.

Финальная точка в кризисе глобального миропорядка последних 40 лет была поставлена резкой сменой внешней политики США после прихода к власти Дональда Трампа. Здесь необходимо подчеркнуть, что «расшатывание» сложившегося миропорядка в последние 10–15 лет происходило не только в отношениях между странами, но и внутри самих развитых стран. В частности, многих представителей элиты в развитых странах не устраивали разного рода регуляторные ограничения, которые стали вводиться на национальном и глобальном уровне после кризиса 2008–2009 годов, а также на фоне изменений климата и экологии. Трамп является ярким представителем таких оппортунистически настроенных элит.

Именно такие элитные игроки, в полной мере выигравшие от последней волны глобализации, с середины 2010-х стали выступать против сложившейся глобальной системы правил, спекулируя на чувствах тех избирателей в развитых странах, которые не получили особых выигрышей от глобализации ранее и на плечи которых прямо или косвенно (в виде инфляции) стали ложиться издержки урегулирования разных кризисов последних лет.

Важной особенностью этой модели капитализма была широкая политическая коррупция (описанная в литературе как state capture) — с подчинением государства интересам крупного бизнеса.

Что означает для России такой разворот в политике США при Трампе? С одной стороны, Трамп воспринимает международные отношения примерно в тех же категориях, что и Владимир Путин. Его политика после прихода к власти означает конец того глобального либерального миропорядка, с которым публично боролся Путин начиная с его «мюнхенской речи» 2007 года. Об этом прямо говорилось лидерами европейских стран на последнем форуме в Давосе. То есть формально можно говорить об успехе Кремля.

С другой стороны, то обстоятельство, что в течение нескольких десятилетий США выступали в роли «всемирного полицейского», поддерживающего сложившийся порядок и обеспечивающего «игру по правилам», вынуждало самих американских лидеров придерживаться этих правил. В течение 2025 года США стремительно и демонстративно из роли «всемирного полицейского» перешли в позицию гангстера, который силой берет то, что хочет. В итоге на мировой арене снова — примерно как в XIX веке — возникла ситуация «игры без правил».

И если обращаться к терминологии Трампа про наличие «сильных карт», то единственным убедительным аргументом Кремля в этом «новом дивном мире» остается наличие в его распоряжении ядерного арсенала, унаследованного от СССР. Этот арсенал может уберечь обитателей Кремля от судьбы лидеров Венесуэлы и Ирана — как это, например, происходит с семейством Кимов в Северной Корее. Однако у КНДР нет геополитических амбиций, которые характерны для нынешнего российского руководства и которые очевидным образом подрывают экономику России (как в свое время это было с Советским Союзом). И при продолжении нынешнего курса Кремля у России высоки шансы оказаться в положении старухи из сказки о рыбаке и золотой рыбке, которая захотела быть владычицей морскою, но в итоге осталась у разбитого корыта.

В какой логике может формироваться возникающий новый миропорядок? Скорее всего, будет происходить оформление региональных блоков, способных самостоятельно обеспечивать для себя производство необходимых товаров и услуг, а также обладающих достаточной военно-политической мощью.

Очевидными претендентами на лидерство в двух таких блоках являются США и Китай. При этом в случае победы трамповской идеологии США по своим установкам и устремлениям не будут отличаться от Китая. Точнее, США будут уступать Китаю: поскольку Трамп и его окружение исходят из игры с нулевой суммой, а китайская модель в целом нацелена на взаимодействие с другими странами — правда, со специфически китайским пониманием взаимовыгодности такого взаимодействия.

В прошлом году я стал свидетелем любопытной дискуссии на эту тему между китайскими и европейскими экспертами на одной конференции в Шанхае. Если в понимании европейских экспертов взаимовыгодным является сотрудничество, при котором выигрыши делятся в пропорции 50 на 50 или хотя бы 60 на 40, то в восприятии китайцев распределение выигрышей в пропорции 90 к 10 или 95 к 5 тоже говорит о взаимовыгодности — ведь другая сторона согласилась на такую сделку, и она получает свой выигрыш в 5% или 10%.

В целом в терминах новой институциональной экономики процесс подобной трансформации миропорядка можно описывать как возврат к взаимодействиям национальных «естественных государств» (natural state), возникавших в результате перманентной борьбы между элитами за доступ к источникам ренты.

Для этого типа обществ «право сильного» является нормальным, естественным состоянием и во внутренней, и во внешней политике. В этом состоянии мир пребывал в течение столетий. Однако отличие нынешней стадии развития заключается в гораздо большей степени взаимосвязей и взаимозависимости. За последние десятилетия мир стал гораздо более сложным (и за счет этого экономически более эффективным). Но также он стал гораздо более хрупким, и его намного легче разрушить. И понимание этой хрупкости (а также взаимозависимости) стало аргументом для применения силы в разрешении споров со стороны тех игроков, которые чувствовали, что в «игре по правилам» они проигрывают. При этом ни США, ни Китай не будут застрахованы от такого оппортунизма. А это означает, что в мире будет все больше конфликтов и кризисов, порождаемых попытками применения силы для достижения своих интересов.

При этом

Однако такая кооперация может быть устойчивой и обеспечивающей позитивные результаты для всех ее участников (в логике win-win вместо «игры с нулевой суммой») только при наличии правил взаимодействия, приемлемых для большинства участников, а также при наличии работающих механизмов санкций за нарушение этих правил.

Вопрос в том, сможет ли кто-то в сегодняшнем мире в качестве альтернативы «войне всех против всех» предложить новую модель кооперации, создающую условия для развития мировой экономики и решения глобальных проблем?

На мой взгляд, такую модель теоретически мог бы предложить Евросоюз, исходно возникший из кооперации между Францией и Германией, которые воевали друг с другом в течение столетий. Гигантские потери этих стран в двух мировых войнах ХХ века привели их лидеров и национальные элиты к осознанию того, что договариваться дешевле, чем воевать. Однако есть высокие риски того, что к такому выводу каждое поколение политиков может прийти только на своем собственном опыте.

И это означает, что с большой вероятностью — примерно как в 1920–1930 годы — нам всем еще предстоит пройти через череду кризисов и военных конфликтов, по итогам которых либо произойдет смена элит и станет возможным появление позитивной альтернативы, основанной на новой модели кооперации, либо мы придем к новой мировой войне с высокими рисками оказаться после нее на руинах цивилизации.