Гражданская война или Олимпийские игры

«Будущее после» обязательно настанет. Самое интересное для меня сейчас — дожить и увидеть, каким оно будет. Предсказывать его — дело неблагодарное и бесполезное. Однако можно подумать, какие принципы можно сформулировать уже сейчас, чтобы строить по ним свою жизнь. Эти принципы могут помочь определить рамки желаемого будущего.

Реалистичный идеал — методологическая ремарка

Моделирование будущего требует от берущегося за него субъекта отдавать себе отчет в главном: в этом деле невозможен реализм. Будущее еще не стало частью нашей реальности, потому что его пока нет. И оно будет совершенно точно не таким, каким мы себе его представляем. Поэтому образ будущего больше про идеализм, чем про реализм.

Самое важное при этом: отдавая отчет в собственном идеализме, оставаться реалистом в отношении оценки человеческой природы и собственных ожиданий от нее. Поэтому самым опасным для воображения будущего является до сих пор весьма популярный романтизм, строящий свои представления на принципиально нереалистичной концепции человеческой природы. Грубо говоря, прогнозируя возможное поведение акторов в будущем, нужно смотреть на них глазами Гоббса, а не Руссо и его многочисленных последователей в России. Об этом будет еще более подробно, но здесь важно зафиксировать базовое — мы не должны требовать от людей большего, чем они есть сейчас.

Воображая будущее, очень глупо и опасно надеяться, что какой-либо формой «лечения», просвещения или селекции можно улучшить существующую природу человека. Она не поддается быстрым изменениям, и все, что может сдерживать ее негативные черты — это установление разумных законов и институтов, способных отчасти сглаживать опасные последствия естественного поведения людей. Во все времена человек был и останется эгоистичным, корыстным и агрессивным существом. Никакое образование, отмена частной собственности или даже массовый террор не изменят базовых настроек человеческой природы. Именно опыт России XX века об этом прекрасно свидетельствует.

Элементы реализма возможны также на уровне учета нескольких важных факторов, связанных с собственной позицией думающего о возможном будущем субъекта. В частности, на мой взгляд, важны следующие из них:

• насколько воображающий будущее человек хочет сохранить то, что у него и его круга есть сейчас;
• каково его представление о добродетели и справедливости;
• на что он рассчитывает и чего боится в будущем.

Честно ответив себе на эти вопросы, можно приступать к проектированию своего образа будущего. При этом важно не забывать, что желания и страхи, как и ценности формирующего этот образ субъекта, играют определяющую роль в позиции воображающего будущее субъекта.

Предыдущие желания и полная сбыча мечт

Опыт страхов и надежд в прошлые переломные эпохи может быть полезным с точки зрения оценки релевантности нашего воображения в настоящем. Если мы вернемся на 35–40 лет назад и посмотрим, чего хотели и чего боялись тогда «лучшие люди страны», представленные главным образом согласованной первым отделом академической и прочей номенклатурой в лице ректоров, деканов и профессоров ведущих московских и ленинградских вузов, в частности, ее избранными представителями на Съезде народных депутатов в 1989–1991 годах, то главными их желаниями было товарное изобилие, как на Западе, свободный выезд за границу и возможность быть легальным богачом.

Страх тоже был очевиден и прекрасно отражен в последнем исследовании Гийома Совэ. Он выражался в знакомой каждому школьнику цитате из писателя-рабовладельца начала XIX века «не приведи бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Ровно поэтому деятели Межрегиональной депутатской группы вопреки советам приехавшего из Польши Адама Михника не спешили идти к бастующим рабочим летом 1989 года и скептически отнеслись к его совету использовать рабочее движение для захвата власти.

Нет, тогда широкому народному движению они предпочли сильного президента с построенной при помощи сотрудников бывшего КГБ вертикалью власти и пропагандистской машиной трех общероссийских телеканалов, которые должны были заставить народ не сопротивляться «непопулярным реформам».

Довольно быстро разочаровавшись в постоянно искавшем компромиссов с разными частями общества Горбачеве, они сделали ставку на «просвещенный деспотизм» Ельцина и его преемника. Итак,

Что мы видим 30–35 лет спустя? Да, в общем, получилось по всем пунктам! Рыночное изобилие на полках магазинах давно стало нормой, нувориши благополучно живут на Рублевке и Новой Риге, даже во время максимальной изоляции от Запада после 2022 года их жены и дети относительно спокойно ездят в Париж, а их благополучие охраняет упомянутая триединая система насилия (АП — ФСБ — ЦТ) во главе с сильнейшим из всех российских правителей последних 50 лет.

Что по итогам того транзита из СССР в РФ оказалось за бортом? Права трудящихся, как и вообще интересы людей на земле — «сидите и не пидите», как поется в известной песне. Демократические институты и процедуры первые лет 20 после крушения власти КПСС служили декорацией развивавшегося в сторону все большего авторитаризма режима, гарантировавшего базовые желания «лучших людей» на Съезде 1989 года. Некоторое время сохранялась надежда вырастить средний класс, но в 2012 году в контексте глобального экономического кризиса и локальных московских протестов эту идею окончательно оставили. Декоративную демократию аккуратно демонтировали в последующие десять лет.

Что происходит в последние четыре года? Внезапно ставшая глобальным термином специальная военная операция служит дальнейшему обогащению класса нуворишей, но и создает все больше проблем. Во-первых, эта «элита» все-таки потеряла часть своих возможностей за рубежом. В «капстраны» теперь могут ездить только наиболее счастливые граждане, остальные богатые довольствуются новым «соцлагерем», место которого занял Глобальный Юг. Во-вторых, постоянно растут издержки поддержания товарного изобилия. Вместо европейских и американских брендов китайский ширпотреб, французские вина и шампанское через враждебные страны Балтии, конечно, по-прежнему текут рекой, но потребление вожделенной импортной фирмы становится дороже и труднее. Наконец, все больше представителей класса нуворишей в условиях сокращающейся рентной базы оказываются жертвами внутривидовой борьбы, система начинает пожирать сама себя. Так что жизнь их скоро по степени риска сравняется с представителями сталинской номенклатуры — от дачи в Барвихе до лагерного барака один шаг.

Что характерно, русский бунт больше никого не пугает. Эксперты, бывшие и нынешние околокремлевские, дружно говорят о невозможности революции «снизу» и моделируют разного рода сценарии транзита через «раскол элит» или их сговор. Так или иначе,

Старые и новые партии перемен

Сейчас мы можем видеть несколько групп интересов внутри страны и в эмиграции, по-разному мечтающих о будущем. Самая очевидная партия условно «23 февраля» — те, кто хотел бы вернуться в довоенную Россию с базовыми достижениями предыдущих 30 лет, которых удалось достичь в первое десятилетие путинского режима и в целом сохранить в течение второго. В эмигрантской Европе эта партия представлена главным образом условными женами беглых представителей столичного бомонда, которые тоскуют по прежней прекрасной московской жизни. Подозреваю, что в самой Москве таковых еще больше. Их желания понятны, но вряд ли реализуемы. Как было, уже не будет совершенно точно. Поэтому эмигрировавшая часть этой партии возвращаться не собирается, хотя втайне мечтает именно об этом — проснуться снова 23 февраля.

Еще одна партия — «6 мая» — состоит из тех, кто потерпел поражение во время известных событий на Болотной площади в Москве в 2012 году. Это значительная часть оппозиции в эмиграции от левых навальнистов до их главных противников, крайних русских националистов. Каждым из участников этой неоднородной по составу и сильно расколотой партии движет его или ее собственный большой ресентимент. Отчасти он питается за счет поддержки бежавших из России крупных бизнесменов, мечтающих получить многомиллиардные компенсации своих убытков на родине. Они мечтают о реванше и грозят если не террором, то обязательной люстрацией. Главный их страх — победа неопутинистов в будущей России, которую они намерены «лечить» и воспитывать.

Однако фатальная проблема этой партии в том, что один раз они уже проиграли по-крупному и сейчас по большей части заняты выяснением, кто из них в этом больше виноват. Поэтому большинством внутри страны их позиция не воспринимается как сильная, и вряд ли им удастся убедить общество в обратном. В этом их трагедия. Они ждут, когда лузером наконец станет их общий враг в Кремле, хотя не имеют четких представлений о своих действиях по достижению власти в этом случае. Но это и не нужно, потому что их главный враг живет себе и продолжает богатеть.

Наконец, менее видная и самая интересная для меня группа — условные «новые общественники». Это тоже очень разношерстная группа, которую объединяют многообразные по форме и содержанию низовые инициативы. Главная объединяющая рамка здесь — люди хотят быть вместе, они пытаются что-то делать на свой страх и риск, они не хотят контроля извне. Это могут быть «Сорок сороков» и зоозащитники, движение горожан против платных стоянок и точечной застройки, книжные и музыкальные клубы и т.д. и т.п. Это все развивается главным образом в России или в странах, где русские эмигранты не подвергаются чрезмерной секьюритизации, например, в Сербии, Черногории, в меньшей степени в Германии и латинских странах Европы и Америки.

Последняя из трех групп самая интересная, потому что в ней сейчас и формируется реальный запрос на будущее. Главным образом он может состоять в желании этих людей быть услышанными, понятыми и принятыми. Их требование просто — учитывать их голос при решении важных вопросов, касающихся их жизни. Это даже можно не называть запросом на демократизацию. Даром, что уже 40 лет назад в России шутили про «шашечки или ехать». В условиях затяжных военных действий власть суверена, сама того не замечая, все сильнее начинает зависеть от управляемого общества. В ближайшие годы мы рискуем проверить эту гипотезу Чарльза Тилли на материале России.

Эта третья партия не представляет провозгласивший себя «элитой» класс нуворишей и их обслугу, как партия «23 февраля», или обиженных протестантов с Болотной в эмиграции из партии «6 мая». У этой партии нет пока дня, к которому она возможно могла бы быть привязана. Их учреждающее событие еще только в будущем.

Вместе с тем эти люди и есть — народ, как и положено, не единый субъект, неоднородный, противоречивый в свих устремлениях и сетевой по своей организации. Это давно уже не лапотное крестьянство в страшных снах великого писателя-крепостника 1830-х и номенклатурного академического работника или журналиста из поздних 1980-х. Это люди России, чьих родителей жестоко обманули в начале 1990-х, но те все равно выжили и в итоге даже стали лучше питаться и одеваться. Это люди, которые уже не боятся голода и на самом деле не хотят становиться пушечным мясом. Это люди, которые не жаждут мести, но хотят уважения к своим нуждам и интересам. Их интересы очень разные. Но поскольку страна большая, в ней, по идее, должно найтись место всем.

И главное — именно этот народ служит источником легитимности российской власти, нынешней и будущей. Единство в многообразии гражданских общин от Калининграда до Владивостока — вот их возможный образ будущего. Пусть богатые останутся богатыми, но пусть бедные не беднеют. Пусть к товарному изобилию добавится чуть больше прав на управление делами, касающимися общего блага на локальном и общенациональном уровне.

Представляется, что этот многообразный российский народ XXI века еще обязательно себя проявит. Не в погромах и восстаниях, а в деловой и слаженной работе по отстаиванию своих прав и интересов. Как это уже не раз делали российские рабочие через независимые профсоюзы, как делали это жильцы, совместно выступающие за то или иное добрососедское благо, и участники прочих локальных историй успеха подобного рода.

В последнее время на глаза регулярно попадаются публикации о возможности переброски сибирских рек на юг. А мы все прекрасно помним, с чего началась перестройка. Довольно консервативная общественность в русских городах и областях добилась остановки этого безумного проекта в 1985 году. Посмотрим и увидим, как начнется в этот раз.

Будущее не проектируется старыми победителями давно прошедших (контр)революций, экспертами и тем более травмированными проигравшими, оно возникает из практик совместного действия тех, кто не представлен. Образ будущего нужно искать среди них в лице наиболее активных общественников на местах.

Строить жизнь «как в России»

Мне пишут из Москвы, что в разговорах о будущем многие респонденты проявляют пессимизм и агрессию. Что ж, для этого есть все основания. Неплохо уже даже то, что люди избавились от розовых очков и прекраснодушных мечтаний. Это позволяет им быть реалистами, видеть риски и не питать несбыточных надежд.

При этом ожидание и готовность к плохому не обязательно означает его наступление. В 1989 году, который сейчас находится в фокусе моего внимания, все ждали «прекрасного далёка». Как пел в 1980 году большой поклонник Горбачева Юрий Визбор, «а мы все ждем прекрасных перемен, каких-то разговоров в чьей-то даче. Как будто обязательно удачи приходят огорчениям взамен». Это перспектива из того застоя. Сейчас люди, особенно хорошо помнящие 1980-е и позднее, не могут избежать пессимизма исходя из всех своих последующих разочарований. Это абсолютно нормальная и проистекающая из поколенческого опыта позиция, и она задает общий тон разговоров о будущем.

Тем более что мы никуда не можем деться от россиецентричной картины мира (это, опять же, абсолютно естественно и нормально для людей, особенно живущих в метрополии такой огромной и важной для мира страны). Но наш россиецентризм имеет свою особую окраску, я бы назвал его отрицательным. «У нас все хуже всех», — такое мнение сложилось не вчера, а тоже с конца 1980-х. Этому может быть масса причин, от травмы тотального дефицита позднего СССР до долгой и не слишком солнечной зимы.

Однако эмигранты (а я пишу об этом именно из этой позиции) понимают простую мысль — все познается в сравнении. Наряду с недостатками и трудностями на родине есть масса достоинств и возможностей. Правда, это происходит, только если сами эмигранты не создают себе специальную психологическую защиту, согласно которой на родине ужас, ужас, ужас, и тем самым оправдывают свой выбор, оказавшийся гораздо труднее по последствиям, чем казалось в Шереметьево или на Верхнем Ларсе. Я знаю таких людей, которые эмигрировав, говорят, что никогда не поедут в Москву. Хотя те же самые люди, возвращались в ту же Москву из какого-нибудь Тель-Авива в первые годы после отъезда и говорили, какая она красивая и какой широкий выбор в ней хорошей одежды. То есть механизм отказа себе в поездках на родину имеет вполне понятные психологические корни.

Если же не создавать себе подобной ложной защиты, становится очевидным, что Россия, как и любая другая страна, имеет свои недостатки и свои достоинства. Что в России не может быть «как в Швеции» или как «в Китае» — не важно. В России есть и будет только как в России. В чем-то трудно, а в чем-то очень даже здорово.

Почему-то кажется, что сейчас происходит важный сдвиг именно в этой оптике.

Ну так и не надо как за границей! Нужно максимально удобно, понятно и человеколюбиво, но у себя дома. Очень важно, делая даже «евроремонт» в доме, не трогать несущие стены.

Если из этого пессимизма, вызванного во многом пониманием невозможности сделать хорошо «как у других», придет понимание, что у других тоже все по-разному, и нужно делать хорошо «как у нас», это будет важный и в целом позитивный сдвиг в модели самоописания. Главное, чтобы маятник не качнулся в другую сторону и не возникло национальной гордыни. Доминирующий в обществе пессимизм как раз на этот случай может служить хорошим сдерживающим фактором.

Пессимизм ума и оптимизм воли — старый эсеровский подход, который очень любил Теодор Шанин. Для второго пока не настало время. В вынужденном бездействии доминирует пессимизм ума. Но перемены в будущем «после» неизбежно заставят действовать. И вот здесь, учитывая опыт миллионов россиян по переходу от выживания к жизни в течение всех последних десятилетий — по развитию проектов, бизнесов и просто обустройству своего дома в условиях, когда все и всегда против этого, может дать такой оптимизм воли, что мало не покажется.

Ловушка немецкого романтизма

Но ведь российское общество страшно больно, скажут мне. Россияне аморальны и к тому же не слишком хорошо образованны и воспитаны, чтобы быть готовыми к демократии. Такой взгляд и есть те самые старые грабли, на которые в будущем ни в коем случае нельзя наступать. Всех врачей-самозванцев и непрошеных психотерапевтов, и правда, лучше гнать куда подальше. Их политический романтизм, строящийся на некоем недостижимом моральном идеале, раз от раза прокладывает дорогу России к очередному рабству.

В начале перестройки, как известно, тоже много говорили о моральном упадке в Советском Союзе. Собственно, первоначально перестройка была призвана вылечить общество, вывести его из состояния тяжелого морального разложения. Но откуда взялось это представление о позднесоветском обществе как о больном?

На седьмом десятке строительства коммунизма вдруг стало очевидно, что советские люди не соответствуют высоким требованиям, предъявляемым к ним идеологами большевизма. Образ идеального советского человека в большевистской идеологии был прямым порождением литературы русского романтизма, в свою очередь позаимствовавшей свои идеи из Германии. Сталинизм сделал эту романтическую традицию общеобязательной для изучения в школах, где первыми учениками были советские интеллигенты. В результате в советской культуре десятилетиями поддерживался этот ложный и никогда не соответствовавший действительности плакатный образ строителя коммунизма, пока не рассыпался буквально в одночасье.

В середине 1980-х выяснилось, что советскому романтическому образу «человек — это звучит гордо» не соответствует примерно никто — ни простой работяга, ни партработник, ни тем более разного рода преступный элемент. Всем в равной степени свойственны мещанство (стремление к приобретению материальных ценностей), недоверие к окружающим и то, что Гоббс называл «жаждой славы» — мелочное требование внимания и уважения к себе. Оказалось, что советский человек не представляет некий новый высокоморальный тип, а подвержен всем извечным человеческим грехам и страстям. Известный булгаковский герой констатировал это еще в 1930-х, но партия и ее обслуга в лице советской интеллигенции отказывались это замечать вплоть до наступления эпохи гласности. А когда не заметить стало уже невозможно, не нашли ничего умнее, как поставить самому обычному обществу людей опасный и неизлечимый диагноз.

Больное общество опасно, считали интеллигенты, вслед за академиком Лихачевым признавшими себя вправе судить о подобных вещах. Как можно доверить такое ответственное дело, как выборы, людям, способным напиться, громко ругаться и даже устроить драку. Нет, советский человек из плакатного стахановца был превращен в антигероя из кинофильма «Маленькая Вера». Ему, оказывается, свойственно привирать и подворовывать. То, что это заложено в человеческой природе, деятелям, выросшим на представлении, что поэты не какают, было неизвестно. Тот факт, что в «стране мечтателей и поэтов» многие оказались засранцами, произвел на них неизгладимое впечатление.

По иронии судьбы ею сначала оказался грубый и неотесанный алкоголик, но потом на смену ему пришел человек во всех смыслах правильный, умеренный и аккуратный — сущий немец в Кремле. О лучшем и мечтать было нельзя! Для народа же придумали концепцию управляемой демократии, рано ему еще по собственному усмотрению выбирать. Не дай бог выберут опять коммунистов или фашистов. Меж тем фашизм в свое время сложился как раз в этой питательной для себя почве политического романтизма и пришел как обычно не из глубин народных, а сформировался непосредственно в политических верхах. Фашизм — это очень элитарная игрушка.

Самое страшное, что этот дух романтизма по-прежнему владеет умами постсоветской интеллигенции, особенно той ее части, которая оказалась в эмиграции. Диагнозы о болезни российского общества мне приходится слышать едва ли не на каждой из многочисленных эмигрантских тусовок. Но раз общество больно, оно не готово к демократии. Его лучше обездвижить и положить под капельницу лет на десять. Поскольку никаких симптомов выздоровления не будет обнаружено никогда, подобный подход представляет собой путь на очередной виток авторитаризма. Как обычно, поначалу очень просвещенного.

Единственный способ выскочить из этой колеи — перестать смотреть на людей в оптике романтического проекта идеального человека будущего. Люди всегда были и останутся существами несовершенными. Их полную трудностей и преступлений жизнь лишь отчасти могут ввести в более предсказуемое русло справедливые законы и институты. Средством их достижения должен служить не пагубный политический романтизм, а реалистичный идеал, строящийся на сочетании упомянутых мною пессимизме ума и оптимизме воли.

Олимпийские игры вместо гражданской войны

Выделенная мною третья группа низовых общественных инициатив имеет все шансы для того, чтобы в будущем проявить свой оптимизм воли. Точнее, оптимизм воль, потому что мы договорились, что это набор очень разных людей и групп. И здесь еще один важный момент, которым Гийом Совэ завершает свою книгу. В советской и постсоветской политической практике был зашит страх конфликта с непредсказуемыми последствиями.

При этом сам Совэ со ссылкой на Ханну Арендт говорит, что конфликт представляет собой базовое условие демократии. Собственно, если довести этот тезис до экстрима, демократия — это гражданская война в форме олимпийских игр. Интересы, группы и акторы постоянно борются друг с другом в открытой риторической схватке и других видах политического спорта, и участие в этом важнее победы как таковой. Потому что никто не побеждает абсолютно и навсегда, только относительным большинством голосов и на определенный срок. Поэтому никто не боится проиграть, проигрыш на Олимпиаде не равноценен гибели на поле боя. Вам не надо уничтожать своего политического противника, и сами вы не боитесь быть уничтоженным. Демократические процедуры это исключают.

Парадокс конца 1980-х состоял в том, что при общей конфликтности и даже токсичной маскулиности большинства депутатов Съезда все стороны боялись прямого политического конфликта и всячески избегали его, мечтая о полной и окончательной победе над противником и одновременно боясь проиграть. Думается, ровно поэтому Ельцин в первый день работы Съезда отказался баллотироваться на пост Председателя Верховного Совета. Этим же Совэ объясняет непоследовательную позицию либералов в отношении Горбачева и тем более их практически тотальную лояльность Ельцину в 1992‒1994 годах.

Отказавшись от открытого конфликта с авторитарной по своей изначальной природе властью генерального секретаря и испугавшись собственного народа, советские либералы в дальнейшем полностью уступили политическое поле новому авторитарному же по своей природе институту президентства. В итоге демократическая политика как непрерывное соревнование разных интересов, групп и акторов так и не возникла. Не только либералы, но и их оппоненты справа и слева были маргинализированы. Общество не получило возможности отстаивать интересы посредством открытой политической борьбы и предпочло пользоваться дедовскими методами вроде челобитных царю и писем в ЦК.

И здесь действительно важная развилка: чем станет будущий неизбежный политический конфликт, гражданской войной на уничтожение или гражданскими олимпийскими играми? Если политический конфликт будет легализован без доминирования крайних флангов в опоре на добрососедское взаимодействие товарищей по своей несчастной и довольно сильно обрыдшей жизни в России, неизбежная в момент политических перемен поляризация не приведет к распаду. Борьба противоположностей станет объединяющей их игрой, нормой в постоянном перетягивании каната между основными игроками. При этом они не будут желать другим того, что не желают самим себе. Старый Гоббсов закон хорошо работает именно в отношениях между соседями — нравится или не нравится, жить все равно придется рядом. Это и должно стать важным условием реальной демократизации, даже если официально так называться и не будет.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».