Пустота — соучастник насилия

* * *

Очевидно, что о добре и зле люди мыслят диаметрально. Там, где для одних скорбь и беда, — для других праздник и удовольствие. Но если мы все же имеем потребность помыслить добро и зло на уровне принципов (и чтобы избежать тотального релятивизма, которого и так с избытком), придется предположить некие самые общие критерии.

Однако критерии человеческих суждений всегда соотносятся с двумя вещами: с исходной мировоззренческой позицией субъекта суждений и с тем временем и обстоятельствами, в которых субъект существует. Наша исходная позиция может быть определена как гуманизм, а наше время и обстоятельства настойчиво предписывают выносить суждения о добре и зле вокруг одной центральной темы — темы насилия.

* * *

Насилие, с которым мы сегодня сталкиваемся, выражено в виде отрицания двух неоспоримых, как еще недавно казалось, принципов. Оно отрицает принцип права на жизнь и принцип права на свободу слова и мнения. Эти отрицания всегда идут вместе: что-то начинается первым, но за ним всегда появляется второе. Такое насилие понимается нами как зло.

Соответственно, добром можно назвать то, что способствует праву на жизнь и свободу слова. Такой вариант представляется уместным, если мы все еще считаем себя наследниками античной этики, христианства и философии Просвещения. Другими словами, если мы считаем себя гуманистами.

Таким «благом» они называют «волю народа», «жизненные интересы государства», «законы истинной веры», «историческую справедливость». Они убеждены, что в целях достижения этих «благ» вполне нормально расходовать человеческие жизни. Требуется много жизней, ибо цели глобальны. И под страхом жестокого наказания они запрещают сомневаться в том, что такие цели есть «благо», а средства — оправданы.

* * *

Многие, в том числе и среди просвещенных людей, часто говорят так: да, насилие, жертвы, репрессии на свободу — всё это весьма нехорошо, но движение к «великим целям» не обходится без такого. Всё это есть «необходимое зло», без которого не будет и самой эволюции человечества. Говорят[R1] — «цена прогресса».

Однако, исходя из реалий сегодняшнего дня, эволюция человечества в том, что касается по-гуманистически понимаемого добра, весьма сомнительна. Следуя за призывами к таким «великим целям», как, например, «исполнение воли народа» или к «исторической справедливости», люди наглядным образом теряют и право на жизнь, и право на свободу. Ибо «великие цели» не включают в себя ценности ни того, ни другого.

Нельзя утверждать, что «великие цели» иллюзорны, ибо движение к ним дает совершенно конкретные, зримые результаты. Но, учитывая именно эти результаты, стоит уже сказать, что такие цели есть зло. И дело не в «эксцессе исполнителей».

Зло состоит не только в том, как исполняются, реализуются «великие цели». Уже сама их постановка предполагает насилие: оно по умолчанию уже заложено в их программе. «Воля народа» непременно столкнется с волей другого «народа». «Интересы государства» непременно столкнутся с интересами граждан. «Законы истинной веры» столкнутся с теми, кто верит иначе или не верит вовсе. Восстановление «исторической справедливости» столкнется с реалиями сегодняшнего дня.

Впрочем, в одном значении «великие цели» все же являются иллюзией — что их отправной точкой выступает именно то, что заявлено в презентации: «народ», «государство», «истинная вера», «справедливость». Ни к одному из этих абстрактных и условных понятий «великие цели» реального отношения не имеют, хотя их представители страстно утверждают обратное.

Отправной точкой движения к «великим целям», как и получателем выгод, которые из этого следуют, является та или иная группа пассионарных индивидов, возглавляемая, как правило, харизматичным вождем. Главная же выгода для такой группы — неоспоримая власть, которую она получает и которая возносит ее на самую вершину социальной пирамиды. Власть сохраняется ровно до тех пор, пока слова о «великой цели» остаются убедительными и гипнотическими для социума в его большинстве. Мало найдется видов насилия, которые не допустит эта группа для удержания и упрочнения своей власти.

* * *

Что касается обитателей социума, в котором разворачиваются «великие цели» и сопровождающее их насилие, — стоит ли считать их жертвами или, напротив, с учетом лояльности большинства к своим властям, соучастниками?

С одной стороны, социальные и физические тела всех, кто живет при власти с «великими целями», — это жертвенные тела. Там, где в качестве основ нет права на жизнь и на свободное слово, — не имеет гарантий никто. В том числе и те, кто занимает элитарное положение во властной иерархии. И в самых низах социума, и в самых его верхах индивид рассматривается как служебный элемент, который всегда может быть использован так, как посчитают нужным модераторы. В том числе и аннулирован.

С другой стороны, нет такого социума, который был бы однороден в том, что касается «картины мира». В нем всегда будут представлены смыслы и мнения, которые радикально не совпадут с мейнстримом. Кроме того, внутри самых жестких тоталитарных режимов всегда будет немалое число тех, кто просто безразличен к любым «великим целям». Кто полностью сосредоточен на собственных «малых», по сути, бытовых и семейных целях, и не желает знать большего. «Аморальный фамилизм» — так некогда назвал это состояние политолог Эдвард Бэнфилд в работе «Моральные основы отсталого общества» (1958). Или, характеризуя подобное состояние, присущее, вероятно, абсолютному большинству известного нам социума, можно сказать, что там, где в человеке должно находиться место для отвлеченных идей и чувств, — у этих людей расположилась пустота.

* * *

Делает ли людей соучастниками зла и насилия их пустота? На практике — да, поскольку, не имея чем изнутри себя противостоять и будучи привычными приспосабливаться к чему угодно, чтобы сохранить свой повседневный бытовой, семейный уклад, эти люди готовы принять и зло, объяснив для себя это тем, что «так устроена жизнь». И зло, обладающее силой и властью, без труда находит в них своих сторонников. Оно вообще очень быстро поселяется там, где пусто, в отличие от добродетели, которая требуют усилий и времени.

Лояльность человека злу еще не возникает там, где он просто вынужден существовать среди «злых обстоятельств», не имея ресурсов для сопротивления. Она начинается с внутренним примирением с такими обстоятельствами, с прекращением в человеке внутреннего отторжения, презрения к ним — и успокоением в этой известной и ложной рационализации: «Так устроена жизнь». Ибо пока человек внутри себя не примирился со злом, хотя и не может изменить обстоятельств. Такой человек еще не сдался, не перешел фатальную черту. Возможно, это и есть самый главный критерий человеческой свободы.

Не зря представители системного зла хотят от людей не просто внешнего непротивления, но отказа от самой мысли о возможном протесте. Их сокровенная цель в том, чтобы те, к кому применяют насилие, внутри себя, даже втайне, не испытывали бы к насильникам ненависти. Абсолютная, чистая покорность. Именно для этого в «1984» Джорджа Оруэлла и существовала комната № 101, где заключенные, встретившись с самым большим своим страхом и самой большой болью, должны были совершенно отречься от ненависти к Большому Брату. Это был окончательный слом человека, после которого он больше не представлял для властей интереса. Его выпускали доживать. Он был теперь идеально лоялен.

Впрочем, пустых лояльных людей нельзя назвать и откровенными апологетами зла — для этого они слишком сосредоточены на своих повседневных делах и заботах. Наверное, лучшее из возможных определений дала в свое время такому состоянию философ Ханна Арендт — «банальность зла».

* * *

Есть еще один вариант состояния человеческого ума и души, представители которого наиболее активно пополняют ряды зла и насилия, — вступают в эти ряды с особой охотой. У них так же, как у «аморальных фамилистов», отсутствует или неразвит навык понимания и переживания отвлеченных, универсальных идей и чувств — навык, лежащий в основе морали.

Это люди, восприятие которых жестко привязано к наглядным объектам, к окружающей их объектной среде. По своему восприятию мира это «простые люди». Но вот только по тем или иным причинам с объектной средой у них не сложилось устойчивых отношений. Эти «простые люди» не преуспели в семейной жизни и вообще не слишком удачно вписались в повседневную, циклическую реальность. Другими словами, это аморальные люди, не связанные заботами «фамилизма». Ни среди идей, ни среди вещей для них нет ничего достаточно ценного. Главное, что движет ими, — это сильное и подспудное желание отмщения за свою неприкаянность. За то, что не знают и не умеют что-то сделать со своей жизнью. Отмщение даже не кому-то определенному, а тому, как вообще устроен этот мир: отмщение самому принципу существования. Разрушение мира — их тема. Также они часто убеждены, что разрушение есть высший уровень справедливости. Ибо в мире справедливости для них нет.

* * *

В первой половине прошлого века немецкий философ Вальтер Шубарт написал интересную работу — «Европа и душа Востока», где давал свои основания существенной разнице между европейским, западным и восточным, по преимуществу русским типом мировоззрения. С очевидной комплиментарностью относясь к русскому типу, он говорил о таком едва ли не главном свойстве его души, как «апокалиптический нигилизм». Не находя себе в мире места, русский человек приходит к желанию уничтожения мира и «…доходит до настоящей тоски по концу человеческой истории». Радикальная логика: «Если мир плох — туда ему и дорога!» Причем русский не просто желает аннигиляции. Ему важно быть ее свидетелем и участником, чтобы с удовлетворением зафиксировать напоследок: всё, мира больше нет!

Вальтер Шубарт объясняет подобное состояние тем, что русская душа, будучи когда-то изначально весьма гармоничной, мессиански настроенной, слишком долгое время подвергалась насилию со стороны своего государства, в результате чего гармония утратилась, а на ее месте утвердился нигилизм. Люди, находясь под длительным порабощением и в бесправии, в итоге теряют всякое представление и о свободе, и о праве. Насилие, которое над ними производят, становится их естественной нормой, естественным законом бытия. Они принимают эту норму и транслируют ее в мир, насколько могут себе позволить. В конце концов приходит убеждение, что если всё устроено так и по-другому не будет, то что плохого в уничтожении всего этого?

Да, тезис об изначальной «древнерусской гармонии» можно подвергнуть серьезному сомнению, зная хотя бы только одну «Повесть временных лет». И тогда в отношениях между племенами, городами и правителями господствовал один стиль жизни — стиль «шума и ярости», как, впрочем, и во всех областях европейского мира тех времен. Но сама по себе концепция Шубарта о том, как под властью насилия и бесправия из гармоничных и мессианских людей постепенно формируются нигилисты и уничтожители, — эта концепция, безусловно, обладает внутренней логикой. И напоминает сюжет из вселенной Средиземья Джона Толкина, где в процессе длительных пыток из пленных благородных эльфов темные властители создали для себя расу покорных слуг — разрушителей орков.

* * *

Вопросы о праве на жизнь и свободу и о том системном насилии, что их отрицает, — всё это находится в прямой связи с контекстом политического. В целом, контекст политического — это всегда концентрированное воплощение основных моральных дилемм. Суд над Сократом и история Голгофы — это политические явления. В политическом измерении выбор между добром м злом ставится на ребро: или — или. И цена выбора почти всегда сопровождается риском. Зачастую очень большим риском, где ставка — жизнь.

В повседневном существовании мораль практически не заметна. Большинство людей по умолчанию полагают себя сторонниками «добра», но это никаким заметным образом не проявляется. Да и сам вопрос о понятиях, о том, что есть добро и зло, по сути, никогда не ставится напрямую. Ощущения добра и зла противоречивы и размыты. Повседневность перемалывает характеры и мысли людей в уравнительном смешении нескончаемых и незначительных компромиссов.

Однако стоит активироваться политическому контексту — и всё сразу становится по-иному. Желает того человек или нет, а ему приходится отвечать на самые радикальные вопросы и вполне конкретно определяться.

* * *

Когда сегодня политическое громко и жестко о себе заявило, явив миру теорию и практику насилия, — вышли наружу и стали очевидны моральные основы огромного количества индивидов. Зрелище оказалось удручающим.

За исключением тех немногих, кто от известных событий испытал поначалу потрясение, а потом гнев, — большинство встало на путь принятия зла. То есть приняли и оправдали то, что право на жизнь и право на свободу не есть для людей верховная ценность. И вообще — ценность ли, если поставить рядом на весы «государственный интерес»?

Оказалось, что под прикрытием повседневности существовало множество «апокалиптических нигилистов» — они с рвением отозвались на возможность «разрушить старый мир», стереть из истории эту «никчемную старушку-Европу». Но подавляющее большинство легко и естественно встало на рельсы «банальности зла» — без особого воодушевления, но с убежденностью, что «так устроена жизнь», и ничего не остается, как соответствовать. Впрочем, некоторые в процессе адаптации стали испытывать неподдельный азарт — человек есть существо увлекающееся.

* * *

Великий теолог Фома Аквинский утверждал, что зло не является самостоятельной сущностью или субстанцией. Оно возникает как отступление от должного порядка, как лишение того блага, которое по природе вещей должно в них присутствовать. То, что мы можем сейчас видеть, — этой концепции не особенно соответствует. «Благо» и «должный порядок», понимаемые в проекции античной, а затем христианской цивилизации, оказались весьма хрупкой надстройкой, тонкой оболочкой гуманизма и высокой культуры, которая треснула и осыпается на глазах. Что показывается наружу — человеческое естество, природа, которая весьма непохожа на нечто «благое». Показывается архаичный индивид, не расположенный ни к отвлеченному мышлению, ни к состраданию, ни к свободному самоопределению. Этот индивид хорошо понимает лишь самый простой язык, — язык нужды и силы, — и как будто не бывало за века истории ни прочитанных книг, ни великих мыслей. Этот индивид признает над собой лишь один закон — закон того, кто стоит над ним с оружием в руках и готов тотчас наказать за неповиновение. Он зовет это «законом господина» и полагает, что так и должно быть.

Лишь такой голос сможет заново провозгласить «критерии добра» — право, свободу и просвещение — и не оказаться при этом осмеянным или уничтоженным.