Неволя к победе

Сепаратная сделка

Для обычного сепаратизма, как для танго и операции деления, нужны двое — делитель и делимое. Для постсоветского требуется третий.

Доктрина Лукьянова сработала не везде, для настоящего сепаратизма нужны реальные основания. В большие планы партии входили, например, и русскоязычные Латгалия в Латвии, и северо-восточная Эстония, или польскоязычный Вильнюсский край. Но одно дело — глухо роптать и выплескивать подпитываемое исторической родиной недовольство в таллинское буйство по поводу Бронзового солдата, а другое — действительно воспользоваться шансом на исполнение того, что еще предки считали мечтой. Ради которой можно пойти на любую сделку, и если больше не с кем, то с дьяволом. Родись блестящий ученый Владислав Ардзинба, скажем, в Литве, кто знает, может быть, он запомнился бы не хуже Витаутаса Ландсбергиса. Но он отстаивал Абхазию, а полагаться надо было не на своих интеллектуалов, а на чужих людей в погонах, прежде всего тех, кто в штатском, со всеми моральными компромиссами.

Для обывателя сепаратизм — слово ругательное, сродни терроризму, за которым он даже в официальных документах через запятую порой и следует. Между тем изначально сепаратизм ничем не плох. Он естественен, как естественно человеческое право отвечать на несправедливость, из-за которой тот или иной народ оказался в государстве, которое он не считает своим. Будь то армяне, курды, уйгуры, каталонцы или абхазы. И с точки зрения представления о государстве как договорной конструкции, а не воле свыше, в нем нет ничего предосудительного. Бывает, правда, за сепаратизм принимают ничем не подтвержденные фантазии, или праздник непослушания, как в Чечне, где исход стал тем более трагичным, чем горше было осознание изначальной ошибки. Бывает, в резонанс с пожеланиями руководства метрополии входят грамотно раззадоренные обиды местного значения, как в Южной Осетии.

А бывает по-настоящему. Везде по-разному. Но кое в чем очень схоже.

Независимость против свободы

Самая чистая независимость — та, которой еще нет, но борьба за нее вот-вот начнется. Это лучшее время сепаратизма — романтический старт с каталонскими маршами миллионов, с балтийскими живыми цепями от Вильнюса до Таллина, хотя с формальной точки зрения кто разберет, где кончается сепаратизм и где начинается развал империи. Кому-то везет. А у кого-то империя держится до конца — та самая, большая, и та, которую Сахаров называл «малой», что многие в Грузии приняли на свой счет, и, возможно, в связи с чем его портрет в Карабахе так органично ужился с Караджичем.

Поначалу, впрочем, казалось, что в Абхазии всё может обойтись. В Сухуми было достаточно людей, хорошо понимавших, чем чреват конфликт с Тбилиси, и потому не боявшихся искать компромисс в Тбилиси. Многие к тому же там учились, даже жили и резонно полагали, что старые человеческие связи окажутся сильнее новых размежеваний. Но и в Абхазии эти люди не были в решающем большинстве. И в Грузии к этому времени, как вспоминал один грузинский политик, либеральный тренд уже в значительной степени был подавлен националистическим.

Впрочем, либеральное представление о государстве не находит отклика даже во вполне европейской Испании.

«Овод», как это часто описывалось, нередко продолжается «Бесами».

Как в любой революции, на смену романтикам, верящим, что если уж строить государство с нуля, то непременно Город Солнца, приходят профессионалы мобилизации масс и военного времени, которое всё списывает и всё объясняет. Комплекс жертвы трансформируется в инстинкт мстителя. Бесконечные вереницы абхазских грузин, многие из которых еще накануне приветствовали воинства Тенгиза Китовани и Джабы Иоселиани, спасались страшным маршем через перевал, а тех, кто добрался до Грузии, безо всякого радушия встречали хмурые горцы. Сначала Степанакерт, который еще никто не называет Ханкенди, нещадно обстреливают из нависающей над ним Шуши, а потом, распрямившиеся карабахцы отвечают массовым расстрелом в Ходжалы, превращают в руины Агдам и Джебраил, а сотни тысяч их жителей — тех, конечно, кто уцелел, — изгоняют, и в Азербайджане их тоже никто не ждет. А потом проходят десятилетия: то, что когда-то объяснялось войной, освящается правом на месть, и она либо свершается, как в том же Карабахе, либо ждет своего часа, который может и не настать.

Независимость Шредингера

«Независимость — это герб, флаг и так далее, — заметил как-то мудрый абхазский музыкант. — А дальше что? Я скажу, что дальше: симфонический оркестр!..»

Парадокс успешного сепаратизма в том, что достигнутая независимость теряет свой смысл при любом развитии событий. При хорошем она становится историей, ей посвящают дни и проспекты. Но чаще за нее надо продолжать бороться, защищать ее, не признаваясь в сомнениях. Независимость есть — и ее нет.

Когда еще только очень немногие догадывались, насколько невысоким окажется потолок развития такой независимости, один абхазский политик сетовал: «Сын съездил в Майкоп. Вернулся в таком восторге, будто Париж увидел…» Сепаратизм, помимо внутренних обреченностей, — еще и вызов повсеместному взгляду на государство: неделимость сакральна, за исключением случаев, когда государство уже разделилось само, как СССР или Югославия. Или как в Косово, опыт эксперимента по реальному сотворению мира всех только лишний раз убедил в неукоснительности правила.

Кому не повезло со временем или с политическим моментом, обречены на изоляцию, и непризнание — только часть ее, самая видимая, но не главная.

Здесь остаются те, кто не может уехать, и даже не только из-за денег или больных родителей. Эти странные места будто заколдованы, и многие из тех, кто, казалось бы, уже решился, все равно возвращаются, улыбаясь: «Не отпускает эта чертова земля…»

— Если бы тогда, в самом начале, было понятно, чем и как продолжится, все равно бы решились? — всё зная про сослагательное наклонение, спросил у старого сухумского друга, стоявшего у истоков всего проекта

— Да и тогда многие сомневались. Да, думаю, их было бы намного больше. Но это бы все равно ничего не изменило.

И это тоже формула.

Стокгольмский синдром для сепаратиста

В истории любого удавшегося сепаратизма наступает момент, когда кажется, что худо-бедно всё состоялось: какое-никакое государство, даже подемократичнее иных соседей, с функционирующими институтами и учебниками истории, хоть и без симфонического оркестра. И вроде можно жить и даже ездить за границу. В общем, факт непризнания — это, конечно, неблагоприятный фон, но не такой фатальный и определяющий, как принято считать.

И уже не страшно. Можно обсуждать в Женеве вопросы безопасности, но это уже скорее традиция. В Карабахе, который уже научился чувствовать себя государством, после 2013-го обострения на линии разделения нарастали год от года, но на главной площади до поздней летней темноты носились дети, и мысль о том, что здесь когда-нибудь будет висеть азербайджанский флаг, казалась уже не смешной, а случайно залетевшей из потусторонней реальности. Всё, что было, стало историей, а в ней чего только не было. В новой независимости родились и выросли уже два поколения, для которых иной системы координат просто нет. То, что для отцов было выбором, за который надо было сначала воевать, потом защищать, для них — данность.

А независимость, которая то ли есть, то ли нет, потеряла больше, чем значение, — она утратила первоначальный смысл слова. Проект не состоялся, но его надо продолжать. Как угодно и с кем угодно. Потому независимость — единственная ценность, а иллюзий больше, и романтикам тут не место.

…Бойцы «Пятнашки», абхазского батальона, воюющего в Донбассе, — для земляков не герои, а просто часть представлений о мире, которые не могут быть другими. Карабах на 9/10 формировал свой бюджет за счет Армении, да и вообще постепенно врастал в ее военно-административную вертикаль, но в любой непонятной ситуации, хоть внутри-, хоть внешнеполитической, его лидеры все равно ехали в Москву — то ли за поддержкой, то ли пожаловаться на Ереван. Даже далекие от постсоветского мира адепты каталонской независимости искали поддержки не где-нибудь, а в России.

Времена менялись, формула оставалась прежней: Россия использует их, они — Россию. Наверное, они тоже мечтают построить когда-нибудь самую демократическую на свете страну, но уже совсем не до репутации, и готовность ею пожертвовать этой мечте подрезают последние остатки крыльев. Такие проекты обычно не закрываются, Карабах — скорее стечение обстоятельств.

Сепаратизм оборачивается особой разновидностью стокгольмского синдрома. У него тоже есть формула — только в виде анекдота, над которым в Южной Осетии смеются без различий по национальному признаку: русские для осетин — братья, всегда помогут и спасут, не то что грузины — злодеи и враги, хуже русских… Но Москве желают удач во всех ее начинаниях, при этом постепенно всё больше становится похожим на российское внутриполитическое устройство — то самое, которое когда-то не без гордости можно было показывать даже Западу. Закона об иностранных агентах в Абхазии, возможно, еще нет только потому, что для соответствующих регуляций вполне достаточно российского, а в Карабахе просто не успели. В Абхазии с опаской вслушиваются в слухи о возможной конфедерации — не потому, что им верят, а потому что опасаются, что главные решения примут без нее. В Южной Осетии без обиняков просятся в Россию. Впрочем, этот случай к сепаратизму отношения не имеет.