С конца прошлого года военные в личных разговорах все чаще упоминают такой факт: попасть на передовую становится все сложнее — до нее можно просто не дойти. «Kill-зона» — дистанция в два десятка километров до линии боевого соприкосновения — забирает много людей с обеих сторон. Там господствуют дроны, которые убивают изощренно: сначала ранят человека, а когда за ним приходит группа эвакуации — убивают всех. Это запрещено Женевской конвенцией, но военные действия уже давно вышли за пределы любых правил.
Ждать эвакуации — что россиянам, что украинцам — приходится подолгу. А многие не дожидаются.
— Само по себе дойти до линии соприкосновения уже трудно. Потому что кругом коптеры, «птички». Чаще всего они запускают в «карманчик», а потом начинают долбить. Выйти назад еще сложнее — особенно раненым. У меня знакомый, Саня, две недели раненый в землянке пролежал. Он себе пальцы отрезал, потому что они гнить начали, — рассказывал «Новой» зимой 2025 года штурмовик российской армии Руслан с позывным «Космос».
Руслан говорит, что медики часто не могут вынести раненых, потому что их учат отступать при опасности.
— Мы перебегали железную дорогу с раненым, и когда над нами появились «птички», медик, 19-летний парень, бросил носилки и побежал прятаться. А человек у нас упал на железку просто.
Я медику сказал: «Если ты еще раз так поступишь, я тебя пристрелю». Он вернулся к носилкам, и мы снова пошли. Самое тяжелое — когда наш раненый ползет, а группа эвакуации идет мимо.
— Тяжело вытягивать ребят. Страшно. Идете впятером за раненым, ни спрятаться, ни убежать невозможно — и в это время в тебя всё летит: миномет в твою сторону стреляет, пулемет… Я не знаю, как это описать. Тяжело, — рассказывает медик с позывным «Амулет».
По его словам, бригады эвакуации и сами в зоне риска.
— Мы ведь те же штурмовики, только еще и медики: ходим вместе со штурмовыми отрядами. Да мне и самому штурмовать приходилось, и стрелять, и раненых вытягивать. Самое страшное, что я видел, — когда снаряд попал в голову нашему парню. Он буквально в четырех метрах от меня был. Просто не стало головы, и всё. Парнишка — бывший заключенный. Напросился ко мне в группу. Мы его привезли, тренировали, я его медицине обучал и взял к себе: вроде крепкий он был, головастый. И в тот день у нас был штурм: мы бежали чуть сзади штурмовиков, метрах в ста от них. Бежали к «трехсотому», и только я отвернулся — прилет. И всё, человека как не было.
Другой медик с позывным «Яга» рассказывает, что на фронте тяжело добраться до раненых из-за постоянных обстрелов и висящих в небе коптеров.
— Бывает, прямо на пути эвакуации вся тропа закидывается минами-лепестками, колокольчиками. Просто полностью минное поле, по нему не пройти ночью. Днем тоже маловероятно. Сложно передвигаться по таким местам. Эвакуация затрудняется. Сутками и неделями люди не могут выбраться. И забрать их нет возможности: только смотришь и думаешь: живой он там еще или нет. Чудеса, конечно, иногда случаются: в декабре был случай, что наш парень четверо суток пролежал под кустом с ранением. А там и снежок, и ледяной дождь прошелся. Но он не вытек только потому, что получил легкое обморожение, и оно помогло ему не умереть. Замедлило некоторые моменты — свертываемость крови, густоту. Это ему помогло. Плюс, конечно, то, что он качественно перевязал себя, перетянулся. Двигался, ползал по возможности.
Но могут ли раненые с обеих сторон рассчитывать на «легкие обморожения» и другие случайности? Или политики в обеих странах всё же могут проявить волю не добивать их?
«До утра не все доживали — машина из-за атак не всегда приехать могла»
Рассказ бойца эвакуационной роты
Когда я попал в армию и прошел курс молодого бойца, отправили меня в эвакуационную роту в Бахмуте — вытаскивать с поля раненых. Поселили в какой-то брошенный дом, сказали: «Будете ходить на задания ночами: одну ходите, две отдыхаете». Ну, стали ходить. У нас были носилки и пятеро человек в отряде: возрастные все в основном — таким особо не набегаешься. За ранеными ползли по двое или по трое, потом менялись. Командир не ползал, процессом руководил. Автоматы, оружие всё оставляешь и ползешь — один броник у тебя и каска. А зачем еще что-то? Ничего и не надо больше. В дрон из АК (автомат Калашникова. — А. В.) все равно не попадешь.
Шли мы только за трехсотыми — знаю, что раньше доставали и двухсотых, но потом перестали: живые важнее. Трехсотые, кто мог, приползали куда-то, где мы могли их перехватить: к лесополосе или еще чему-то такому. Мы их забирали и тащили на «ноль» — на нейтральную полосу, куда машина за ними подъехать могла, — и там, на «ноле», их уже под утро должны были забирать «буханки». Но до утра не все доживали — а машина из-за атак не всегда и приехать могла. Некоторые лежали и ждали эвакуации там по двое-трое суток. Отряды эвакуации что-то иногда на позицию приносили из воды/еды, но редко. Я не носил.
Мы ползли до них, до ближайшего, вытаскивали, потом проползали чуть дальше. Находили их по рации, забирать старались сначала самых «тяжелых» (тяжелораненых. — В. А.), а «легких» уже потом. Но рук не хватало — многие не дожидались нас, умирали. Я вообще мало что помню от этих ходок: когда тащишь раненого под дронами — на таком адреналине весь, что не до запоминаний. И нас самих косило: один раз прилетит в тело, которое тащишь, в другой раз — по тому, кто тащил. Но мне везло.
Мы привозили их в Бахмут, в подвалы. Кого-то откачивали — уже безногих, безруких — но через несколько часов они все равно умирали. Помню, прямо передо мной перевернули одного — а у него нет глаз, у него там кровь. Снится до сих пор.
Так ходили. А однажды вдруг начали долбить по нам, по отряду — в какую-то из ходок прилетела к нам «Баба-яга» и начала скидывать на нас морковки (первое дрон, второе снаряды, которые он сбрасывает. — В. А.). Я не помню, что там было, но ребята, кажется, все полегли, все четверо — и тот, которого тащили. Последнее, что помню: осколки попали не в меня, а в парня, который впереди шел. Спас меня, получается.
Я очнулся уже в подвале, в медроте. Голова болела, кружилась, на ушах кровь запеклась вытекшая, в глазах капилляры полопались, белки красные были. Сказали: контузия. Дали медлист: «Не теряй — куда надо потом предъявишь, тебе заплатят». А сейчас, сказали, пара дней, и поедешь обратно.
Подготовила Виктория Артемьева