«Не я изменил родине. Рим сам себе изменил»

«Ромул Великий», написанный в 1948 году, — одно из самых ярких таких произведений.

Чаще всего из этой блистательной пьесы о закате Западной Римской империи и ее последнем императоре цитируют две фразы:

• «За последние столетия мы столько раз жертвовали собой для государства, что пора бы государству пожертвовать собой для нас».

• «Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя родиной».

Но не только они заслуживают внимания — и не только они сегодня крайне актуальны, хотя формально речь идет о событиях 476 года нашей эры и царствовании императора Ромула Августула, который в пьесе куда больше интересуется разведением и яйценоскостью своих кур, чем сохранением империи. Императора, который любит людей больше, чем собственную власть, от которой так легко отказывается в пользу германского князя Одоакра. Император не приемлет пафоса и максимально ироничен в суждениях, которые могут показаться недопустимой крамолой нынешним многочисленным «государственникам».

«Разве мы не должны любить свою родину больше всего на свете?» — спрашивает у императора его дочь Рея. «Нет, мы должны ее любить меньше, чем человека. Прежде всего, родине не стоит слишком доверять. Никто не становится убийцей быстрее, чем родина», — отвечает Ромул.

А на реплику дочери: «Наша беззаветная любовь к родине сделала Рим великим», — он отвечает: «Но наша любовь не сделала Рим хорошим. Своими добродетелями мы откармливали изверга. Как от вина, мы хмелели от величия нашей родины, но то, что мы любили, стало горше полыни. Не я изменил родине. Рим сам себе изменил. Он знал правду, а предпочел силу. Он знал человечность, а предпочел тиранию»…

«Ромул Великий» — трагикомедия, наполненная язвительно смешными репликами, большей частью вложенными в уста императора.

• «Такое громадное учреждение, как Римская империя, не может рухнуть целиком».
• «Нам не надо патриотизма, который противоречит общепринятым нормам поведения».
• «Кто дышит на ладан, как мы, тот способен понять только комедию».
• «Где найдешь в наше время разумного человека, который согласится быть военным министром Римской империи?»
• «Не знаю, на нашей ли стороне бог, сведения об этом довольно противоречивы».
• «Стратегическое положение с каждым часом улучшается. Оно улучшается от поражения к поражению».

На фоне военных неудач Ромул производит в рейхсмаршалы (аллюзия очевидна) военного министра Мареса, обещающего спасти Рим и заявляющего: «Единственная надежда на спасение — тотальная мобилизация».

«Это что за слово?» — спрашивает Ромул, и рейхсмаршал отвечает: «Я его только что придумал. Тотальной мобилизацией называется сосредоточение всех сил народа на достижении военных целей».

«Мне это не нравится даже чисто стилистически», — замечает император, на что Марес продолжает: «Тотальная мобилизация должна охватить все области империи, которые не успел захватить враг». И слышит от императора: «Война стала разбоем со времени изобретения дубинки. Если мы теперь объявим еще и тотальную мобилизацию, она превратится в безумие…»

Вот только Марес у Дюрренматта — герой откровенно комический, и автор откровенно посмеивается над ним так же, как и Ромул, замечающий, что «чем талантливее полководец, тем меньше ему нужно солдат».

Дугин же (как и другие, требующие тягот и лишений, но почему-то для других, а не для себя) свои призывы оглашает со звериной серьезностью.

А еще Ромул (и тут он уже не иронизирует) говорит: «Я не сомневаюсь в необходимости государства вообще, я сомневаюсь лишь в необходимости нашего государства. Оно до меня уже стало великой державой, и от этого пошли массовые убийства, открытый разбой, угнетение и ограбление других народов».

Император Ромул презирает свою империю, потому что она унижает человека ради «государственных интересов», — а для него человек важнее всего.

И в этой расстановке приоритетов Дюрренматт, как и его герой, кардинально расходится как с властями того прошлого, которое было совсем недавним на момент написания пьесы, так и с властями того будущего, которое он не мог предвидеть, а мы видим вокруг.

Пока, впрочем (важное слово «пока»), эта пьеса свободно идет на российской сцене — хотя во многих местах и вызывает горькие ассоциации…

* * *

В пьесе «Ангел приходит в Вавилон» (1953) исторические декорации отнесены на тысячелетие назад, по сравнению с «Ромулом» — в Вавилон, где власть (перед нами все-таки сказка с аллегориями) устроена так, что ноги царя должны покоиться на плечах его предшественника. И сначала Навуходоносор был царем, а Нимрод — его подставкой для ног, а потом они поменялись местами.

Именно в этот Вавилон с небес являются ангел и сотворенная богом прекрасная девушка Курруби, которую ангел хочет отдать «самому ничтожному из нищих». А этим нищим оказывается переодетый царь Навуходоносор, который запретил нищенство и требует от нищих поступить на государственную службу.

У него вообще много идей, которые, как он говорит несменяемому архиминистру, «родились у меня, когда я был подставкой для ног Нимрода».

«Ваше величество желает создать поистине справедливый социальный строй?» — спрашивает архиминистр. И констатирует: «Когда цари находятся в униженном состоянии, они всегда размышляют о социальном переустройстве мира, ваше величество».

Царь отвечает: «Каждый раз, когда правит Нимрод, листы процветают, а государство нищает. Количество купцов, перекупщиков, скупщиков, откупщиков и закупщиков неслыханно велико, число же банкиров и нищих угрожающе растет. Предпринять что-либо против банкиров в настоящее время я не имею возможности: я лишь напоминаю вам о состоянии наших финансов. Но нищенство я все-таки запретил. Мой указ выполнен?»

И слышит в ответ: «Нищие, ваше величество, поступили на государственную службу. Они теперь взыскивают налоги. Видите, я делаю решительно всё, чтобы создать образцовое государство — такой политический строй, где всем без исключения, от палача до премьер-министра, было бы приятно работать»…

Правда, в этом образцовом государстве все равно есть проблемы.

«В незапамятные времена, когда вы были царем, а Нимрод — подставкой для ваших ног, я плевал на него. Последние девятьсот лет царствовал Нимрод, а ваше величество были подставкой для его ног, — и мне пришлось плевать на ваше величество. Не лучше ли освободить меня раз навсегда от обязанности кого-нибудь оплевывать. При каждом новом перевороте я обращаюсь с этой просьбой», — сетует архиминистр.

Но царь отвечает: «Выполняй свой долг. Плюй! Этого требует справедливость».

Как тут не вспомнить знаменитое, хотя и полузабытое «А в октябре его немножечко того — и тут всю правду мы узнали про него»?

«Я законодатель. Я установил, что ноги царя должны покоиться на плечах его предшественника. Если церемониал будет нарушен, погибнет и царь», — говорит архиминистр, а на предложение царя: «Тогда измени церемониал», — отвечает: «Невозможно. Тогда рухнут пятьсот тысяч параграфов вавилонского свода законов о царской власти, и настанет полный хаос».

Предыдущий царь, Нимрод, усмехается, мол: «Он и мне это всегда говорил», — и слышит: «Параграфов с каждым разом все больше и больше. Конца им не будет».

«А также числу канцелярий», — добавляет Нимрод.

Не менее актуальное — когда полицейский жалуется нищему Акки на то, что его профессиональные обязанности с каждым днем становятся тяжелее: «Только что мне пришлось отобрать учебники и арестовать географов и астрономов».

«В чем они провинились?» — недоуменно спрашивает Акки. И слышит: «Мир оказался обширнее, чем они считали. По ту сторону Ливана обнаружены еще несколько деревушек. А наука в нашем государстве не должна допускать ошибок… Войска выступили, чтобы завоевать эти села».

«Чем государство совершеннее, тем глупее должны быть его чиновники», — говорит Акки, а полицейский отвечает: «Это пока так говоришь. А как только сам станешь чиновником, примешься восхвалять наш строй. Его несравненное величие откроется и тебе».

Строй, однако, можно еще улучшать — о чем мечтает царь Навуходоносор:

«Нищие ликвидированы. Впервые после всемирного потопа сделан ощутимый шаг вперед. Человеческое общество начинает принимать ясные формы и продвигаться к гуманизму. В области социальной самое худшее уже позади, а в области идеологии теперь надо принять меры либо против поэтов, либо против богословов».

Богословов решают не трогать — а бросить в темницы поэтов. Ибо «совершенный государственный строй не может терпеть разгула фантазии. Поэты проповедуют чувства, которых не существует, рассказывают ерунду и внушают бессмысленные идеи». Почти что как сегодня сказано…

Чтобы сохранить трон, Навуходоносор предает Курруби — и она, любившая его в облике нищего, отворачивается от него. Говоря: «Ты всё время то царь, то подставка для ног». И начинается народное восстание — потому что народ хочет видеть Курруби царицей. Верховный жрец Утнапиштим говорит: «Вот и конец династии», на что архиминистр отвечает: «К счастью, конституция республики у меня уже готова». А Нимрод требует посадить на трон его — и он-то установит «по-настоящему справедливый социальный строй».

Войска, верные Навуходоносору, возвращаются, и он по-прежнему у власти — но Курруби потеряна: под видом палача, получив приказ ее казнить, нищий Акки уводит ее в пустыню.

* * *

Третья пьеса — любимое (хотя и с не очень счастливой судьбой с точки зрения успешности у зрителей и слушателей) детище Дюрренматта: «Геркулес и авгиевы конюшни» (1954 год). По форме — пародийная интерпретация известного мифа, но с актуальным (особенно сегодня) содержанием.

Великий герой, призванный для совершения одного из своих двенадцати подвигов, так и не может его совершить, потому что оказывается бессильным перед бюрократией.

«У нас еще никто не выигрывал боя с учреждениями», — говорят Геркулесу, и он лично в этом убеждается, когда ему сообщают, что для направления рек Пеней и Алфей в авгиевы конюшни, чтобы их очистить, нужна для начала санкция водного управления.

«На что мне санкция водного управления?» — гневно спрашивает герой, а ему отвечают «Потому что мы в Элиде. У нас на всё нужна санкция».

«Ненавижу присутственные места», — говорит Геркулес, на что царь Элиды Авгий отвечает «Я тоже. Но от них никуда не денешься. Водное управление тебя не задержит. Недели через две-три получишь разрешение. Но потом тебе придется зайти в иностранный отдел. И еще в управление подземного строительства. Когда там оформишься, зайдешь в финансовое управление».

«Сидите в дерьме, а управлений у вас хватает», — говорит Геркулес и слышит: «Именно поэтому». Ведь имеется еще и «навозное управление».

«Когда в Фивах ко мне привязалось налоговое управление, я от тамошней ратуши камня на камне не оставил», — предупреждает Геркулес. Но напрасно: ему говорят: «Не падай духом и смело вступай в борьбу со всеми управлениями. Представь себе, что ты сражаешься с чудовищами»…

Сражаться с чудовищами (среди подвигов Геркулеса таких немало) ему не впервой.

Но управления оказываются куда страшнее чудовищ.

Тем более дело не только в управлениях.

Описание дискуссий «Великого национального собрания» Элиды, заседающего прямо в навозе, стоя в нем по горло, и гомерически смешно, и грустно одновременно. От постоянного узнавания.

Отчаявшись пробиться через эти стены и оставшись без денег, Геркулес нанимается выступать в цирке, но его директор сбегает вместе с его гонораром.

Герой сокрушается, что еще не убрал навоз, но батрак Авгия — Камбиз — говорит ему: «И никогда не уберешь. Потому что им до отказа забиты головы элидийцев. А головы не очистишь, пустив на них воды рек Алфея и Пенея».

Тут сразу вспоминаются слова другого классика, написанные за три десятилетия до «Геркулеса».

Дюрренматт, когда писал пьесу, не был знаком с «Собачьим сердцем»: запрещенная в СССР повесть даже на Западе была опубликована только в 1968 году.

Но то, что разруха не в клозетах, а в головах, обеими классиками было подмечено удивительно метко.

Правда, вряд ли они могли предполагать, насколько долго это останется актуальным.

Михаил Ахматский