Долгая жизнь внутри не-мира

* * *

Принято считать, что отечественное старшее поколение коллективно выступает за традиционные ценности и сильную руку, чуть ли не поголовно голосует, как надо, и живет исключительно идеями, почерпнутыми из телевизора. Отдельные представители этого элегантного возраста бурно протестуют против подобных обобщений, но даже они соглашаются, что изрядная доля правды в этом есть.

И если то, почему их сверстникам может быть симпатично все, что про твердую поступь власти и порядок, они более или менее объяснить могут, но вот как так вышло, что те, кто родился или в прошлую страшную войну или сразу после нее, а значит, точно знает, насколько это хреновая штука, могут так заполошно поддерживать нынешние военные действия, и их, и любого нормального человека ставит в тупик.

— Война, это просто то, что случается. Я внутри нее родилась и, похоже, в нее и уйду. И с этим ничего нельзя поделать, так просто бывает.

Одетая в светлый льняной костюм и довольно кокетливую соломенную шляпку, она неспешно спускалась с небольшого пригорка. Сильно неспешно, опираясь на трость. При этом постоянно посматривала обратно на стену, где она только что написала просьбу: «Мира!» Чуть правее там было еще чье-то про детей и любовь, чуть выше — про достаток и экзамены, и вокруг много всякого про классную работу, про преодоление трудностей и снова много-много, часто-часто про любовь и желанный брак. Но и слово «мир» мелькало тут и там.

Москвичи (но чаще все же москвички) традиционно делятся сокровенными желаниями на этой стене Софьиной башни Новодевичьего монастыря. Вот и она поделилась. Протянула руку, помогла ей выйти на дорожку. Разговорились.

— Я ведь сначала за была, очень за. Все казалось логичным и правильным: они против нас, мы — уж какие есть, но за свою правду, и уж коли так вышло, будем воевать. Уверена была, что пара недель — и все. Я ж всю жизнь инженером проработала в таком институте, где мы многое придумывали из того, что теперь летает. Я гордилась, очень гордилась, что мой вклад в этом есть, гордилась тем, что теперь все это пригодится на деле. Что вот наконец покажем то, во что я вложила всю свою жизнь, во всей силе и красе. Показали…

Почему ни для чего? Потому что, если б было для чего, мы бы уже победили. Все бессмысленное затягивается. Как мой брак в свое время. К слову, все мои дети, все внуки и правнуки как-то встроились во все это, просто живут, отвернувшись внутрь собственных жизней, быта. Они ни за, ни против. Да и я теперь не знаю, за что я. Просто хочу мира, поэтому и написала… Путина же не попросишь, а Софью можно.

Она еще немного рассказала, что хорошо помнит, как возвращалась с мамой из эвакуации, как долго ждали папу, потом перестали, как мама и тогда просто жила жизнь, и соседи по квартире тоже, и да, где-то там были внутри страшные воспоминания и мысли, но те, которые про то, как оплатить дрова и что надеть на утренник в школе, были важнее. А война была лишь страшным фоном, лишь мучительным обстоятельством времени. Как и сейчас.

* * *

У моего собеседника было крайне мало времени. Он весь — в договорах, поставках, накладных и отгрузках. И это помимо основной работы. Той, где он обычный чиновник средней руки, перекладывает бумаги, делает вид, что что-то решает, а все остальные делают вид, что его решения имеют какой-то смысл, какое-то значение. Но в центре его жизни помощь бизнесу сына с невесткой, которые во время ковида уехали с детьми в деревню, там как-то незаметно приросли хозяйством, так и остались, а потом пошло-поехало, и теперь их сыр и их молочку берут в модные кафе, в популярные рестораны и в нишевые магазинчики. По всей стране берут. Не без его помощи, не без его связей.

— Хоть для чего-то все это пригодилось. Тут человека знаешь, там, и вот оно потихоньку отстроилось, и есть для чего жить. Но если б не ***, никогда б так гладко не вышло.

Но и для тех, кто в потребительском рынке, в том, который про что надеть и что купить к ужину обычному потребителю, особенно тому, кто при деньгах, появился отличный шанс. И те, кто пошустрее, воспользовались им сполна.

— И вот как мне теперь хотеть, чтобы все побыстрее закончилось? Нет, там, внутри себя, особенно когда ложусь спать, когда закрываю глаза, я этого очень хочу, ненавижу я это все там, внутри себя. Но если все закончится, то где мы окажемся? Приедет обратно настоящий французский сыр, а не наш, который так просто называется и соответствующим образом красиво упакован, всё снова станет так, как было раньше, где нам просто не будет места, или за это место придется драться. А еще, оттуда, где у нас производство, куча мужиков туда, на фронт, отправилось. Часть уже вернулась на местный погост, но часть же вернется своим ходом. И я ж точно знаю, что они сразу придут либо вообще забирать нас себе, либо данью обложат. А им же не откажешь. Не потому, что достопочтенные ветераны, а потому что у них наверняка под гражданским будет проглядывать оружие. То есть — опять драться. Прямо как в девяностые. Поэтому я вот и хочу мира, и понятия не имею, как потом в него встроиться. Так что пусть лучше все идет, как идет. А там посмотрим.

Посмотрят они… И ведь даже если что-то с бизнесом не так пойдет или если и впрямь отожмут его, всегда у него останется опция сосредоточиться на своих чиновных обязанностях, которые дают какой-то статус и дополнительные возможности, открывают нужные двери, а взамен не требуют практически ничего: лишь соглашайся с руководством и подписывай бумаги, от которых никому ни холодно, ни горячо. Потому что все решения все равно приняты до тебя и за тебя, и главная задача текущего времени тут, внутри системы — не высовываться, не отсвечивать и шагать в ногу. Какой в этом смысл? А какой смысл в принципе может быть в соблюдении гражданских норм мирного времени в воюющей стране?

* * *

Если бы все было нормально, то эта милая, тихая девушка с серьезными внимательными глазами давно бы жила в другой стране. Ее приняли в зарубежный университет как раз зимой двадцать второго. Приняли учиться всем этим инновационным разработкам и исследованиям, которые про будущее, про то, чтобы побеждать болезни, а иногда и смерть. Но сначала одно отменилось, потом другое, потом закрылись все варианты отложить или перенести, денег лишних, чтобы как-то кардинально все решить, в семье не нашлось, и пришлось все планы полностью пересмотреть. Сходила с друзьями на пару тех самых первых митингов. Повезло, не забрали. Но ничему и не помогло. Учиться пошла здесь, не на то и не туда, но уж как вышло. Параллельно друзья стали уезжать один за другим, а лучшая подруга уехала совсем быстро — так надо было.

— И как будто всю мою жизнь стерли. Просто взяли ластик и стерли полностью: как было раньше, не хочу вспоминать — больно, то, что есть сейчас — стало тупым, серым и бессмысленным, то, что будет потом — вообще все как в тумане, в тумане, поднимающемся над болотом, по которому я бреду.

Но самое странное в этой жизни, которая приключилась у нее взамен той, которая должна была быть, это ее относительная нормальность.

потом этим котам, а иногда и собакам выправлять прививки и документы, организовывать отправку через много границ. Параллельно учиться. Да, не тому и не там, но в целом в нужном направлении. Избегать на учебе провоенных активистов и разговоров с ними, уклоняться и сливаться с пространством, становиться невидимой. И при этом постоянно прятать страх.

— Я даже не могу точно сказать, чего я боюсь. Вернее, чего я боюсь больше всего, потому что столько всего… Боюсь, что папа где-то что-то ляпнет, он у меня такой, он может, и его заберут. Боюсь, что скоро младшему брату восемнадцать, и надо будет что-то делать, но он верит, что, если что, можно туда все же сходить, каким-то образом вывернуться и как-то не оказаться на контракте. Идиот. Боюсь дронов. Боюсь людей в форме. Боюсь сумасшедших, которые пишут дичь в интернете. Боюсь, когда мне заглядывают через плечо в метро и могут увидеть, что я читаю. Боюсь президента, когда он говорит про эти свои цели. И смотрит этими своими глазами. Я дико устала от страха. И еще от того, что я никому теперь не верю. Понравился мне тут парень в общей компании, умным показался, начитанным, одинаковые фильмы любим, начали встречаться, даже показалось, что влюбилась. А он один раз пришел и порадовал, что записался учиться на дроновода, гордый такой, довольный…

Летом после второго курса знакомая пригласила ее поработать в ветеринарной клинике. Там ей понравилось: помогаешь и зверям, и людям. Помогаешь пробираться сквозь их страхи, сквозь неизвестность и сомнения, и каждый день как будто немного улучшаешь ту жизнь, которая так непоправимо испортилась. Отменилась. Планирует там так и остаться. И хоть таким образом, но все же пытаться день за днем побеждать болезни, а иногда и смерть.

* * *

Это изначально было немного похоже на пугающий аттракцион: во-первых, мы обе знали, что разница в наших взглядах на происходящее в стране глубже Марианской впадины, а во-вторых, договоренность о встрече с некогда коллегой, а теперь активисткой небольшой женской организации, помогающей фронту, постоянно переносилась из-за того, что у нее раз за разом возникали некие мероприятия. Перспектива встречи и разговора нас обеих изрядно смущала. И это мягко сказано.

— Ты просто не понимаешь, и я сначала не понимала, жила как живется, а потом как поняла! Поняла, когда стало прилетать сюда, когда тут, у нас, появились настоящие жертвы.

Некогда неплохой корпоративный юрист, она встретила двадцать четвертое февраля в командировке где-то в Скандинавии, долго не могла понять, что происходит и как это может происходить в принципе. Вернувшись домой, попыталась разобраться, пришла к выводу, что все виноваты одинаково, и нырнула обратно в работу. Которая довольно быстро сошла на нет: зарубежные партнеры испарились, все корпоративное регулирование пришлось выкручивать в противоположную сторону, все, что раньше было нельзя, теперь стало не только правильно, но и необходимо. Шаг за шагом она встроилась в новые обстоятельства, в процессе взлелеяв, взрастив обиду на былых партнеров до невообразимых размеров.

— Они же нас бросили. И не просто бросили, а просто вычеркнули напрочь. И теперь говорят, что мы тут крокодилы и всегда такими были. Все, что они тут делали, было чистым грабежом и притворством, я это точно теперь поняла. Они же нас вроде знали, с нами тут работали, а теперь дают ракеты, чтобы в нас стрелять. В меня стрелять! Первый раз я все поняла, когда ударили по деревне, где у меня мама, это под Белгородом… Маму я забрала, посмотрела, как там всё, и поняла — так могут только враги, настоящие враги, звери. А второй раз поняла, когда у соседки по даче сын вернулся без ноги и весь в шрамах, его мобилизовали в двадцать втором. Я ж его с детства знаю, совсем младенцем, мальчишкой мелким, так вот он такого порассказал, что всё, что говорят по телевизору, показалось детским лепетом и абсолютной ерундой. Там дичь, полная дичь и ужас, и если мы не будем помогать тем, кто там, и тем, кто возвращается, то мы все тоже окажемся скоро без ног, без рук, и вообще… А власть наша все тормозит, все не решается ударить как следует, чтобы все это прекратилось. Путин? А что Путин, он делает, что может, но если честно, делает мало, как-то нерешительно делает.

Те мероприятия, из-за которых так долго откладывалась наша встреча, оказались поездками по госпиталям, куда они отвозят всякое нужное, и встречами с матерями и вдовами погибших: им часто бывает нужна юридическая помощь.

Она его в целом как будто хочет, но ужасно боится, что он может оказаться не таким, в котором сияет вожделенная победа (похабным может оказаться!), и что он может не предполагать полного отмщения предательскому Западу, и поэтому совсем не против, чтобы мир этот наступил посредством нанесения небольшого, но сокрушительного ядерного удара. И уж совсем она не хочет обсуждать то, что обо всем об этом думают два ее сына-программиста, которые стремительно и удачно релоцировались вместе со своими компаниями и благополучно строят свои карьеры в одной из европейских стран.

* * *

Ослепительно молодой и очевидно довольный жизнью очередной мой собеседник пришел ко мне на встречу сразу после интервью о работе. Оно явно прошло отлично, и он всем собой олицетворял спокойствие и полную гармонию с окружающим миром. Никаких признаков волнения, никаких тревог или сомнений. Было очевидно, что все в его жизни идет по плану, и это его собственный, личный план.

— Было бы странно, если бы было иначе. Если слишком присматриваться к действительности, она начнет присматриваться к тебе, так ведь? А задача в том, чтобы стать для нее невидимым.

Когда все началось, он заканчивал девятый класс. Впереди были экзамены и еще два года школы. Теперь ему осталось еще два года бакалавриата, а потом — никакой магистратуры, или что там теперь есть вместо нее по новым придуманным образовательными властями правилам, а сразу работать, потому что жизнь не стоит на месте, даже если где-то относительно неподалеку стреляют и вообще вокруг прочее специальное военное. Два последних школьных года были странными, всех штормило, учителей тоже, а любимых учителей особенно. Директору самой пришлось проводить у старших классов «уроки о важном», но это никак ни на ком и ни на чем не сказалось. Кто хотел шагать в ногу, так и так зашагал сам собой, но большинство от всего этого дела технично увернулось.

— Это же реально смешно: весь мир несется вперед, и это естественно и логично, а все, что тут пытаются устроить, развернуто назад. Поэтому что? Поэтому игнорируем. Думаем только о себе, ну и еще о своих, им надо помогать, хотя их и не исправишь, они тоже смотрят в целом назад, будущего не очень понимают, но тут ничего не поделаешь — они ж подстраиваются под обстоятельства. Плюс телевизор все же фонит. Хотя мы с ними по главному вопросу думаем одинаково. Стратегии просто разные. Да и у всех, кого я знаю, так же. Мы все всё понимаем про то, что тут. Это как игра с безумными правилами, древняя такая игра, но уж если в нее влип, надо просто понять, как все работает, и сделать так, чтобы тебя эти правила не задевали. Выстроить алгоритмы. Вот у меня в телефоне есть контакты на любой случай, и я твердо знаю, что делать, если что пойдет как-то не так. Я практически всю сознательную жизнь живу внутри ***, я знаю, как в ней непросто выживать, как, вон, это делает моя мама, а как сделать так, чтобы, когда она кончится, не упасть и не застрять, чтобы идти и сейчас, и потом только вперед.

Если приглядеться и прислушаться, то под тем, что казалось в нем легкостью и беззаботностью, обнаружится холодная, отстраненная сосредоточенность. Сосредоточенность исключительно на себе. И на своем варианте жизненного успеха. Да, он знает о сверстниках, которые посматривают в сторону карьерного встраивания в предложенные обстоятельства, но считает, что, во-первых, таких не то чтобы много, а во-вторых, не верит, что большинство таких делает это искренне, скорее они сочли такой вариант сносной, подходящей им стратегией прорваться в благополучное будущее. Не одобряет, но и не осуждает. Лишь пожимает плечами. Для него все происходящее — дичь, но дичь, которую он никоим образом не выбирал и на которую он никак повлиять не может. Только подстроиться. Не соприкоснуться. Взять от обстоятельств все по максимуму. Чтобы потом уехать.

* * *

Из сегодняшнего дня немного странно вспоминать, как всё тогда, в феврале, началось. Как казалось, что можно придумать вариант, при котором ты сохранишь и себя, и свою привычную жизнь. Не вышло, каждому из ста сорока с лишним миллионов пришлось чем-то пожертвовать. Даже если из сегодня кажется, что многим было и остается все равно.

Чего тогда не мог предположить никто, так это того, что нам всем придется во всем этом прожить целую жизнь. Четыре с лишним года — не шутка. Весьма вероятно, что этих годов, этих лет будет больше. Дети, которые родились непосредственно в войну, уже учатся читать. Те, кто в двадцать втором только планировал свою взрослую жизнь, уже планируют рождение новых жизней. Это довольно трудно осознать, так же как трудно понять, насколько мы стали другими. Насколько этот навязанный нам опыт изменил нас, изменил наши отношения с окружающими и наше понимание того, в чем, собственно, был смысл наших жизней до. И каким он стал теперь.

Как вариант, можно предположить, что было бы полезным и правильным не просто прожить эти годы, зажмурившись, в отчаянном ожидании того, когда все это закончится, а, наоборот, вглядеться в выпавшие нам времена повнимательней, зафиксировать все детали и все повороты сюжета, во всё, что превращает одних людей в стоиков и в маяки, а других в людоедов.

Во все, что делает этот трагический параграф в будущем учебнике истории не просто длинным, но унылым тире между датами начала и конца, но четким многогранным отражением всего неприглядного и вдохновляющего, всего преступного и всего бесстрашного, всего бесчеловечного и всего спасительного, в чем нам довелось жить. Отражением, которое, возможно, убережет потомков от того, чтобы снова вляпаться во что-то подобное. Нас не сильно уберегло. Но хочется верить, они будут умнее.