Четыре года до рассвета

Через полтора часа после того, как У-2 Курносова с мертвым полковником сел на волейбольную площадку, над Именинским аэродромом прошел другой самолет. Это был истребитель И-16, маленький юркий самолет с открытой кабиной, из которой вниз, на разбившийся СБ и подбитые танки, смотрел летчик с волевым лицом привыкшего всегда побеждать спортсмена и с тяжелой нижней челюстью. Он тоже видел в тени леса «Мессершмитт» и догадался, что тот приземлился на только что захваченном немцами аэродроме из-за технической неисправности. Створки капота были подняты, с двух сторон на стремянках стояли техники. Этот летчик был командующий ВВС Западного особого военного округа генерал-майор Иван Копец.

Генерал Копец облетал приграничные аэродромы один за другим. После Именинского полетел на Пружанский, с высоты двести метров увидел ряд сгоревших истребителей и понял, что они были застигнуты на земле и не успели взлететь. Полетел дальше, к еще одному аэродрому, и бесстрашно прошел над ним на высоте пятидесяти метров, несмотря на то, что видел на земле немецкие танки и грузовики; тут он увидел восемь новых, секретных, накрытых брезентом Ил-2, захваченных немцами на стоянке.

Тогда пошел к Кобринскому аэродрому. Подходил со стороны солнца, осторожно, не знал, кто на аэродроме, но увидел с высоты, как заходят на посадку два И-153, и сел вслед за ними.

И еще разбросанные там и тут изувеченные самолеты, всё те же «Чайки» — полуторапланы И-153 — с сорванными капотами моторов, с дырами от осколков в фюзеляжах, с вырванными из крыльев кусками обшивки.

Техники бежали к приземлившимся самолетам, и к его маленькому И-16 бежали тоже. Через минуту он стоял у крыла в окружении летчиков и техников. Те, двое, что сели перед ним, тоже были тут.

— Товарищ командующий…

Они узнали его и смотрели на него с немым вопросом. Он понял.

— Облетаю аэродромы с целью выяснения обстановки…

Еще раз оглядел лица.

— Где майор Сурин?

Они молчали. Некоторые опустили глаза, некоторые смотрели на него, словно ждали, что он им скажет сейчас что-то очень веское, важное. Сурина он знал, очень ценил. Первый в округе освоил Як-1, отлично летал на нем.

— Где командир полка?

— Товарищ командующий ВВС округа, майор Сурин погиб.

Теперь он молчал.

— Как это случилось?

— Вылетел ведущим звена в сторону границы, это был сегодня его четвертый вылет, — сказал невысокий капитан в синей гимнастерке и синей пилотке. Он говорил медленно, словно через силу. — Не доходя Буга, обнаружили выше себя группу «Дорнье-215», атаковали их. Были сами атакованы «Мессершмиттами» сопровождения, самолет командира полка был подбит, сам он тяжело ранен. Майор Сурин вернулся на аэродром, посадил самолет… На руках сняли его с самолета. Через двадцать минут он умер. Я принял командование.

— Доложите обстановку.

— В два двадцать ночи майор Сурин приехал на аэродром, объявил готовность номер два. В три часа оборвалась связь, в три тридцать во всем Кобрине погас свет. Майор Сурин приказал рассредоточить самолеты по краям аэродрома; было сделано. В четыре пятнадцать по аэродрому был нанесен первый бомбовый удар, тут же второй. Майор Сурин приказал: «Всем в воздух!» — сам взлетел первым…

— Доложите потери.

— Восемь самолетов не вернулись, семь уничтожены при бомбежках аэродрома.

Он молча стоял среди них, высокий, выше их всех.

— Были в субботу на танцах, — сказал вдруг молодой летчик в шлеме. — Свет погас. Прямо с танцев сюда.

— Пойдемте, мы вам покажем, товарищ командующий, — сказал капитан. Все вместе, летчики, техники и Копец среди них, пересекли поле, прошли мимо стоящих у леса трех исправных И-153, и здесь, на опушке, он увидел в траве холмик свежей земли и воткнутую в него фанерку, на которой чернильным карандашом было написано печатными буквами:

Снизу, под надписью, тем же чернильным карандашом была нарисована пятиконечная звезда.

Так он облетал аэродромы один за другим и везде видел одно и то же: сгоревшие, опрокинутые, лежавшие колесами-шасси вверх истребители И-153, И-15, И-16 и новые МиГ-1. Там, где мог сесть, садился и слушал, что говорили ему летчики; стоя рядом с его самолетом, они говорили, что в первый раз их бомбили в половине четвертого утра, а затем второй, и третий, и пятый раз, на аэродром всё заходили и заходили немецкие бомбардировщики, так что им приходилось взлетать под бомбами. Летчики, уже побывавшие над Бугом и Брестом, говорили, что воздух там полон самолетов с крестами, воздух гудит их моторами, с запада идут всё новые и новые.

Он раскладывал карту на крыле своего самолета и показывал стоявшим вокруг него летчикам аэродром в Пинске. Туда он отправлял их, там он надеялся собрать то, что еще могло летать и воевать, то, что еще оставалось от погибших эскадрилий и переставших существовать полков.

Маленький, легкий, быстрый И-16 командующего ВВС стремительно несся по голубому небу. Он пролетал через дым и гарь. Иногда в него стреляли с земли, но Копец не обращал на это внимания. Он видел то же самое, что часом раньше видел летчик Курносов: дороги, по которым длинными колоннами шли немецкие танки и грузовики, немецкую пехоту, растянувшуюся по обочинам шоссе, немецкие мотоциклы, немецкие машины. В эти часы, в истребителе, проносясь над приграничными аэродромами, куда он весной перебрасывал авиацию, уверенный в том, что в неизбежной и близкой войне войска округа пойдут вперед и авиации предстоит воевать в небе Германии и Польши, — он испытывал чувство страшной, непоправимой ошибки. Снова были брошенные на земле и сожженные на аэродромах самолеты, и постепенно беспросветный ужас разгрома доходил до него.

Вечером, еще при свете дня — вечера в конце июня долгие, темнеет поздно — истребитель командующего ВВС приземлился на аэродроме под Минском. Шофер Минцер с машиной ждал его. Через час он был в своем кабинете. Адъютант капитан Пожидаев вошел и закрыл за собой дверь.

— Что, Саша? — Копец посмотрел на адъютанта, который стоял перед его столом. Не было в лице командующего той бесконечной уверенности неоспоримого чемпиона, которая всегда была в его улыбке, насмешке и жестах, и глаза глядели озабоченно и даже с тоской; так показалось адъютанту. Как будто не несколько часов прошло с того момента, когда генерал Копец улетел на запад, а много дней; и теперь это был другой человек, и странная рассеянность была в его взгляде и действиях; разговаривая с адъютантом, он дважды брал карандаш из черного эбонитового стаканчика и дважды ставил его на место.

— Иван Иваныч, — сказал капитан Пожидаев, — тут, пока вас не было, майор Помба из третьего отдела два раза приезжал.

Генерал Копец молча снизу вверх смотрел на Пожидаева. Даже когда он сидел за столом, он был ненамного ниже адъютанта.

— Особист мой знакомый, Чекулев, приходил сказать, есть приказ на ваш арест.

Резкая складка вдруг прорезала левую щеку Копца, протянулась от угла рта вверх. Никогда прежде не было у командующего ВВС нервного тика. Он ладонью сильно потер щеку, словно в забывчивости и в той внезапной и странной рассеянности, которой прежде у него тоже никогда не было. Убрал ладонь от щеки, взглянул на адъютанта.

Кивнул ему и вслед затем кивнул на дверь — иди.

Сам взялся за телефонную трубку.

— Генерал Павлов слушает.

— Генерал Копец на проводе.

— Докладывай, Иван.

— Аэродромы разбомблены. Потери огромные. Точно исчислить не могу, но оцениваю — до 300 самолетов всех систем, включая учебные.

— Таких потерь быть не может. Это паникерство, Иван.

— Это правда, Дмитрий Григорьич. Всё видел своими глазами. Именинский аэродром у немцев, Пружанский разбомблен… Нас бомбят непрерывно. Заходят, как на параде, и бомбят. «Хейнкели», «Дорнье», «Юнкерсы»… Большая часть потерь — на земле.

— Почему не воспрепятствовали?

— Первый удар ночью, внезапно, воспрепятствовать не смогли, потому что не освоили ночные полеты на новой технике.

— Что сейчас?

— Авиация округа как организованная сила не существует.

— Ты не должен так говорить, Иван. Паникерства тебе не простят, ты знаешь. В утренней директиве Генштабом тебе поставлена задача — бомбить Кенигсберг и Мемель. Доложи готовность.

— Чем бомбить? Нечем бомбить!

— Ты понимаешь, что ты говоришь? Иди, сунь голову под холодную воду!

Павлов добавил матерное слово и положил трубку.

Некоторое время генерал Копец сидел за столом, закрыв глаза. Картины дня — то, что он видел, — проходили перед его закрытыми глазами. Он видел продырявленные фюзеляжи маленьких энергичных И-16 с красными звездами, видел страшно и нелепо торчащие вверх шасси опрокинутых истребителей, видел обломанные крылья бомбардировщиков ДБ-3 и черную, сгоревшую траву взлетно-посадочных полос. Видел лежащий в поле, распластавшись огромным телом на зеленой траве, тихоходный ТБ-3, летевший бомбить мосты и растерзанный скоростными «Мессершмиттами». Он снова был в кабине своего легкого, маневренного, стремительного в виражах истребителя — Чато звали его истребитель в Испании, Чато, — и он вдруг перенесся туда, где молодым лейтенантом взлетал в жаркое густо-синее небо. Он открыл глаза, протянул руку и взял со стола пистолет.

В штабе округа в кабинет к генералу Павлову, стоявшему перед картой, вошел офицер и нерешительно сказал:

—Дмитрий Григорьевич…

— Да. Что? Говори.

— Генерал-майор Копец застрелился.

Светлые, прозрачные глаза Павлова уперлись в растерянное лицо офицера. Молча они смотрели друг на друга. И офицеру, глядящему в бездонные немигающие глаза на голом лице Павлова, вдруг показалось, что в самой глубине этих глаз кроется безумие.

— Трус, — вдруг громко сказал Павлов.