Десять книг «Большой книги»: тренды, споры, диагнозы

3 июня был объявлен шорт-лист «Большой книги». Это событие и разгоревшиеся вокруг него дискуссии показались хорошим поводом не только написать о вошедших в шорт текстах, но и поговорить о статусе литературных премий сегодня. И правда, зачем они нужны — кроме денежного вознаграждения, — если приводят, мягко говоря, к недопониманию в среде профессиональных литераторов?

Последнее время можно слышать совсем не литературную критику в адрес премий — и связана она с их ангажированностью. Но литературная премия не может не быть ангажирована — как и все люди, которые ее присуждают (или наоборот), не могут не руководствоваться своими личными критериями. Возмущение вызывал скорее даже не факт предвзятости — к этому все более-менее привыкли, а то, что в этой предвзятости разные жюри боялись признаться сами себе. Причина простая: все хотят участвовать в разделе славного литературного пирога (в том числе и его денежной составляющей).

Что же пытается подчеркнуть экспертное сообщество в новом сезоне «Большой книги»? О каких трендах или, пользуясь словами классика, о каких причинах упадка и новейших течениях русской литературы говорит шорт-лист? Ведь сам факт включения в него — уже определенное признание заслуг или сложившегося положения. Шорт-лист, при всей его противоречивости, обозначил два литературных тренда: моду на прошлое и семейный текст в самых разных видах — от автофикшна до романа в рассказах. И это хорошо, что в шорт-лист «Большой книги» вошло сразу несколько таких текстов. И вот почему.

Коля Андреев 

«Всклянь»

Самое необычное в романе Коли Андреева — его форма. Это роман в рассказах, жанр, ушедший дальше, чем эпоха, которой он посвящен. Рассказы — с долей условности — можно назвать «генеалогией морали» (прямо по Фридриху Ницше): автор идет по следам своих героев и разбирается, почему они стали такими и сделали свой выбор (как нетрудно догадаться, не всегда достойный).

Роман состоит из рассказов, и единое целое из осколков семейного прошлого собирается с трудом. Пожалуй, собирается только благодаря взгляду со стороны — читательскому взгляду. По структуре — это грибница, связь всего со всем: город реагирует на своих героев так же, как и они на него, а всё это вместе соединяется в большую страну. И становится видно, что городское сообщество в современной России вновь возвращается к природе и естественности, только опираясь при этом на насилие. И прежде всего — над самим собой.

Вера Богданова 

«Царствие мне небесное»

Наверно, историки русской литературы (если они еще будут) скажут: нет ничего удивительного в том, что после 2022 года в России набрал популярность автофикшн. Вот только в моменте, читателям сегодняшним, это кажется странным — похоже, «новый реализм», мейнстрим русской прозы нулевых, трансформировался в автофикшн. И Вера Богданова — среди ключевых его авторов.

Она не боится писать о себе и своих чувствах, о своем опыте борьбы с раком, о смерти и рождении в ее семьи.

Так и Вера Богданова много и честно пишет о своих предыдущих текстах — для нее они не только точка творческого отсчета, но и источник рефлексии.

Почему же автофикшн? Несмотря на огромное количество подчеркнуто реалистических деталей, этот текст всё-таки создает дистанцию. Вера Богданова размышляет не только на вечные темы: например, ее признание в любви к даче и включение в текст фотографий — безусловный знак эпохи (как будто обычного словесного реализма уже недостаточно, чтобы читатель почувствовал, что живет с автором в одно время). Вера Богданова чувствует эту дистанцию особенно хорошо и может о ней писать с осторожной надеждой, так что ее автофикшн обладает почти терапевтическим эффектом.

Елена Долгопят 

«Черты лица»

Как и первая книга из списка, эта книга состоит из рассказов, но в роман они не собираются. Это эпизоды городской мистики — и они по отдельности описывают город, становящийся отдельным персонажем. Отсюда и кинематографичность рассказов (Елена Долгопят еще и сценарист), намекающая, что показать описываемое проще, чем рассказать. Почти в каждом рассказе есть деталь, служащая своего рода проводником между мирами, — и это ощущение хрупкой пограничности нашей реальности передано в рассказах особенного остро. Действительность настолько причудлива — иногда в худшем смысле, — что не поддается простому считыванию. Может быть, не самый очевидный, но важный смысл этих рассказов прост: нашему современнику с его всё еще выученной беспомощностью трудно обойтись без сверхъестественного даже в обычной городской жизни.

Михаил Елизаров 

«Юдоль»

Если есть в русской литературе что-то стабильнее ежегодных новинок Виктора Пелевина, так это темы Михаила Елизарова. По сюжету нового, двенадцатого романа, подростки должны узнать некую тайну. Чтобы, как догадается постоянный читатель, спасти мир. Тема для елизаровской прозы фиксированная — уж не потому ли, что даже он чувствует, что мир движется не туда, куда объявляют его рулевые?

Впрочем, в отличие от другой постапокалиптики в этом списке, с Михаилом Елизаровым остается его ирония, так что в какой-то момент задаешься вопросом: неужели всё это всерьез? А может быть, это тонкий троллинг всех «конецсветных» настроений, ведь по сюжету роман похож на сказку, а главный антагонист по фамилии Сапогов ближе к концу становится и вовсе Черным Властелином и Хранителем Ада (как в некоторых высказываниях некоторых же российских политиков). При этом он пытается быть идеологом (Елизаров верно уловил тренд на эту «профессию»), а за людские души борется с самим Игорем Кирилловым, легендарным теледиктором. Еще один прием метамодерна?

Неизменен интерес Елизарова и к (бес)духовности. Вот только сложно уйти от впечатления, что ее отчаянный поиск теряет смысл чем дальше, тем больше.

Алексей Колесников 

«Закрепщик»

Этот текст отвечает за жанр социального романа — кто-то же должен. Герой работает на ювелирном заводе специалистом по закрепке драгоценных камней. И мечтает уехать с девушкой в самый трагический город русской литературы — в Питер. Проблема одна: нет денег. Молодой человек в какой-то момент пускается во все тяжкие, финал предсказуем.

Действие происходит на рубеже казавшихся сытыми нулевых и десятых, в небольшом городке недалеко от российско-украинской границы (многострадальный Белгород или Курск вполне подойдут), примет времени хоть отбавляй. Читаешь и думаешь, что даже совсем недавнее относительное благополучие было иллюзией. 

Не под собственным весом, а из-за неумения класть свод. В итоге перед нами важное и грустное размышление о глубинном народе, который мы, оказывается, все еще плохо знаем.

Анна Лужбина 

«Крууга»

«Крууга» в шорт-листе отвечает еще за один тренд — правда, он виднее скорее в кино, чем в литературе: за моду на фольклор. В России с ним происходит нечто удивительное: с одной стороны, государство не очень-то печется о сохранении традиционной культуры малых народов, с другой — казалось бы, где еще искать скрепы для безыдейного русского консерватизма? Можно было бы сыграть на противопоставлении Западу: мол, там фольклорного боятся, а у нас наоборот. Но нет, не играют.

Итак, мальчик Ярик живет в карельской деревне с мамой — и в окружении ритуалов и мифов, которые с долей условности можно назвать наследием язычества (впрочем, показанным весьма ярко). Равновесие между человеком и природой нарушается, как нетрудно догадаться, с приездом чужаков, так что теперь Ярику надо понять, с кем он хочет быть.

Автор дает подсказку: крууга — традиционный карельский танец, разомкнутый хоровод — намекает на распавшуюся связь времен. А ведь время в фольклоре вообще-то циклично. Но в романе никакого очередного «возрождения» (рода, деревни, обряда) не происходит. Появление городских в деревне, над которым так часто смеются в не слишком удачных российских комедиях, по идее, могло бы стать началом обновления — но, увы, никакого диалога не случается. Городские и деревенские, традиции и модерность друг друга не слышат даже в карельском лесу.

Сергей Носов 

«Колокольчики Достоевского: записки сумасшедшего литературоведа» 

Работающий над филологическим исследованием о «Преступлении и наказании» ученый постепенно сходит с ума. Согласитесь, есть в этом что-то гоголевское и достоевское. А то и просто русское, как оно было изобретено нашей классикой. Если использовать литературный термин, это метамодернизм: автор в явном диалоге с «Пушкинским домом» Андрея Битова и с недавними «О чем поют кабиасы» Ильи Виницкого. Но в этом романе интереснее вывод: литература оказывается сильнее реальности.

Еще этот текст можно воспринимать как ироническое переосмысление хрестоматийных штампов: «Преступление и наказание» обнаружило некие паттерны русской культуры, которые со всеми достоинствами и недостатками работают без малого два века. И конечно, с ума героя сводит именно «Преступление и наказание», а не какой-нибудь другой роман Достоевского или Толстого: здесь работает что-то вроде фольклорного замещения — если Раскольников сумасшествия благополучно избежал (и даже нашел искупление еще в этой жизни), то нынешний герой и нынешний читатель — нет. Выходит, Достоевский спасает себя за счет нас, сегодняшних читателей.

Перед нами книга о силе художественного слова — и о верности делу, выходящей боком.

Захар Прилепин

«Тума»

Дмитрий Быков* с присущим не только ему стремлением к ранжированию когда-то назвал «Обитель» Захара Прилепина лучшим русским историческим романом последних лет. В том числе и потому, что там был необычный для лагерной литературы герой, никогда не теряющий присутствия духа и выживающий не благодаря, а вопреки. В чем-то — для автора — глубоко народный. Многие считали это достоинством романа, многие — недостатком. Но вряд ли кто-то мог себе представить, что этот герой, изменившись, но оставшись узнаваемым, явится Степаном Разиным — опять же, в представлении Захара Прилепина — в романе «Тума».

Будь я советским критиком, я мог бы написать, что внимание автора к форме — признак зрелости и мастерства (правда, еще раньше упрекнул бы писателя в формализме). Однако не напишу — Захар Прилепин пытается влить в новые меха старое вино. В какой-то момент в своих размышлениях Степан почти предсказывает, как о нем будут думать, — как будто Захар Прилепин (на свой лад, конечно) попытался угадать, пафосно выражаясь, его роль в истории. И здесь он нащупал важное противоречие, с которым, увы, не справился.

Вроде бы Степан Разин — герой. Да и восстание — хорошо: люди борются за справедливость, живут на полную в лучшем смысле. Но если русский народ — бунтарь, то почему же он терпит десятки, а то и сотни лет, в том числе и то, что происходит сегодня? А вдруг русский бунт именно потому бессмысленный и беспощадный, что слишком редкий и задержанный? С точки зрения государственника Захара Прилепина, бунта, конечно, быть не должно вообще. В крайнем случае можно позволить себе этакое аккуратное восстание против бояр.

Маргарита Симоньян 

«В начале было Слово — в конце будет Цифра»

Критика в основном бьет мимо цели, когда пишет о романе Маргариты Симоньян как об антиутопии. Автор пишет свою антиутопическую постапокалиптику с проекцией на современный мир — и все признаки жанров, за которые ее и ругали, и хвалили, в книге и в сегодняшней реальности есть, и ничего принципиально нового она в этот хаос уже не добавит (может, потому что дальше некуда?).

Для автора современный мир не только антиутопичен, он еще и постапокалиптичен. А мы сейчас находимся примерно в том уже не совсем историческом времени, когда самые страшные события начали происходить, но никакого светлого будущего за ними не просматривается. Кроме того, возможно, где-то в мире уже родился и антихрист — просто мы об этом не знаем.

Мышление Маргариты Симоньян, как и многих других российских консерваторов, эсхатологично (если уж пытаться как-то его определить) — и с этой точки зрения перед нами нечто вроде художественного размышления на заданную тему. Авторская интерпретация реальности, так сказать. «Так плохо, что хуже некуда» — вот подходящее определение книги, но не считайте это оскорблением чувств верующих: это еще и брифли-пересказ «Откровения» Иоанна Богослова, которым Маргарита Симоньян, по ее словам, вдохновлялась. Но к счастью, то, на что вдохновилась, всё-таки вряд ли станет концом литературы.

Сергей Шаргунов 

«Попович»

Самая классицистическая в этом шорт-листе книга. Настоящий попович хочет стать писателем, на этой почве ссорится с отцом и отправляется в странствие по России — впрочем, еще до этого он сомневается в религии и в своем месте в жизни, так что, наверно, его уход из дома закономерен. Первая ассоциация — другой попович русской литературы: Чернышевский. Если это так, то Сергей Шаргунов ведет тонкую литературную игру на конфликте отцов и детей. Религиозный поиск его героя бесконечен почти так же, как его и путешествие. И никакого последнего исхода на него не будет — потому что в итоге попович возвращается домой, конечно же, как евангельский блудный сын. Но это даже близко не хэппи-энд.

Экзистенциальные (даром что поповича совратили с пути книги Жан-Поля Сартра) сомнения — будем честны — имеют мало отношения к современной молодежи, которую явно волнуют совсем другие проблемы. И кажется, что автор выбрал героя именно для того, чтобы тот терзался неразрешимыми и далекими от реальности вопросами, но его терзания мало что дают аудитории, и мир современного православного священника всё равно остается незнаком для большинства читателей.

Кризис в жизни поповича вызывают события большой истории — в том числе пожар в доме профсоюзов в Одессе. Здесь можно было бы поразмышлять о вдруг пробудившемся патриотизме — но нет: на какой-то очень странный лад происходящее в другой стране вдруг выбивает почву веры из-под ног сына русского священника.

В итоге перед нами роман взросления, в котором самого этого взросления так и не происходит. Так что получается текст на вырост. В первую очередь — на вырост автора.

Макс Володин

*Признан властями РФ «иноагентом».