Книги, которые должны были быть написаны

Карло Белли. «Париж, 1937»

• Перевод с итальянского: Кара Мискарян
• Музей современного искусства «Гараж»

Эту книжку проще прочитать, чем рассказать о ней: она маленькая, прекрасно написана и так же переведена. В строгом смысле перед нами дневник, который велся в Париже на протяжении трех недель 1937 года. Итальянский критик Карло Белли описывает Всемирную выставку (и другие парижские галереи), случайные встречи, разговоры в кафе и ресторанах, слухи — всё то, что раньше можно было назвать жизнью богемы. Разница — в языке: ведь традиционно первыми художественными критиками были поэты и писатели (особенно во Франции), и итальянец отдает им должное: одними и теми же словами он и описывает произведения искусства, и характеризует людей.

В своих оценках он сколь пристрастен, столь и точен, так что 90 лет спустя многие из них вызывают даже слишком живое несогласие. Едва ли не самое интересное (кроме критических характеристик, которые я еще процитирую) — огромные, как павильоны той самой Всемирной выставки в Париже, фигуры умолчания: Карло Белли, приехав из фашистской Италии, ничего не пишет о политике. Сначала кажется, что он таким образом пытается уйти от нависшей над Европой тенью свастики, хотя вроде бы и должен понимать, что это невозможно.

Эта диспозиция — если использовать модный сегодня термин — говорит больше самого автора. Искусство вдруг предстает производным от политики: оно с ней спорит или соглашается, но при этом остается неразрывно связано. Но самое интересное, что даже если итальянский критик и осознавал эту связь, он не стремился всерьез продумать ее.

А вот и цитаты — о «Гернике» Пикассо и советском павильоне:

Жан-Ноэль Оренго. «Вы — несчастная любовь фюрера»

• Перевод с французского: Наталья Добробабенко
• Corpus

Книга, которая должна была быть написана. Напомню, кто скрывается под определением «несчастная любовь фюрера»: это Альберт Шпеер, эффектный личный архитектор Гитлера и, что еще хуже, эффективный рейхсминистр вооружений нацистской Германии. И единственный подсудимый на Нюрнбергском процессе, полностью признавший свою вину. А еще — автор двух книг, которые до сих считаются важнейшими источниками для реконструкции того, что происходило в Третьем рейхе, и для психологии тоталитаризма: «Воспоминаний» и «Дневника Шпандау». Кажется, что обе эти книги написаны на пределе откровенности. Однако так ли это на самом деле?

Для своей собственной книги — это исторический роман — Оренго привлек множество свидетельств и научных исследований. Некоторые страницы, посвященные отношениям Шпеера и Гитлера, воспроизводят самые известные эпизоды «Воспоминаний» и написаны как бы в диалоге с ними, но при этом с другой точки зрения. Этот интересный литературный прием словно отстраняет историю и как будто создает новый исторический источник: каким видит одного из главных нацистских преступников современный французский писатель. Что же здесь нового и почему так важно провести деконструкцию ключевого текста Шпеера?

Начнем с того, что Шпеер впервые сместил фокус в воспоминаниях бывших нацистов с погони за скандальными (и отчасти выдуманными) фактами на моральную проблематику. При этом дополнительный символический вес его личному рассказу придавала добровольность изложения. И кажется, что на этом поле Шпеер не только предложил свою исключительно убедительную версию реальности Третьего рейха, но и сформировал что-то вроде тренда, которому должны были послушно следовать историки, или же отказаться от его воспоминаний вообще.

Дело осложняет еще и подчеркнутый интеллектуализм Шпеера. Он как бы проводил границу, до которой мог рационально объяснить свои отношения с Гитлером, и за которой лежало нечто, совсем уже трудно поддающееся объяснению, — обожание и преклонение перед фюрером.

Шпеер оказал историкам своего рода медвежью услугу, избавив их от труда искать в его тексте эту самую границу рациональности. Вместо этого он сам сделал шаг навстречу и навязал свои правила игры: едва ли не единственный интеллектуал в ближайшем окружении фюрера проводит черту, за которую, по его мнению, нельзя заступать. И пожалуй, нельзя не отдать Шпееру должное:

Один из самых ярких образов этой границы, во многом проведенной им для себя, — предупреждение от одного из офицеров СС не ехать в Верхнюю Силезию, в маленький городок под названием «Освенцим».

Однако что, если вся это столь тщательно выстроенная конструкция — даром что Шпеер архитектор — скрывает гораздо более глубокую привязанность к Гитлеру? И даже желание создать себе славу первого раскаявшегося нациста? И то, что искренней веры в фюрера было бесконечно больше, чем Шпеер показал? Другими словами — что он был виновнее, чем представил это в созданном им самим образе. И что он знал о Холокосте, а в Освенцим (вернее, конечно, в Аушвиц) не поехал потому, что не хотел травмировать свою хрупкую психику творческого человека.

Понятно, что это вопросы без ответов. Но понятно и другое — что их необходимо задавать. В том числе и в художественной литературе — что и делает убедительно в прекрасном романе современный французский писатель.

Кэндзабуро Оэ. «Вырывай ростки, истребляй детенышей»

• Перевод с японского: Екатерина Рябова
• Neoclassic

В Россию приходит перевод первого романа одного из главных японских авторов XX века — как и вся японская литература, очень популярного в России. Сюжет как будто незамысловат: группа подростков, находящихся в колонии, пытается выжить, когда взрослый мир рушится, и их собственные охранники бегут вместе с жителями маленькой деревни, предоставляя детей самим себе. Действие происходит в Японии конце Второй мировой войны.

Роман небольшой, и довольно быстро ловишь себя на мысли о том, что он на что-то похож. И правда: параллель с «Повелителем мух» очевидна, тем паче что английский роман вышел в свет всего за четыре года до японского, а Кэндзабуро Оэ и Уильям Голдинг писали на руинах японской и британской империй. Но этим сходство исчерпывается. Ибо выводы двух будущих лауреатов Нобелевской премии противоположные.

Даже если им удается взять хоть что-то хорошее от взрослых — к примеру, научиться охотиться и, быть может, любить. Но при этом сами взрослые могут так испугаться своей безответственности по отношению к детям, что станут еще более жестокими, чем были прежде. Да, роман японского классика в том числе и об этом. Детям без взрослых может быть лучше. Как же так?

Дело в том, что дети, несмотря на ужасные испытания, по-прежнему сохраняют невинность. Они не виноваты в том, что взрослые допустили войну. И отсутствие взрослых рядом дает им шанс не повторять ошибок старшего поколения. Поэтому автор и селит своих героев в покинутую деревню, где они, сами о том не догадываясь, могут создать свою утопию. Как видите, Кэндзабуро Оэ продолжал верить в гуманизм, несмотря ни на что и вопреки всему. Неслучайно «Вырывай ростки, истребляй детенышей» — его любимая книга.

Макс Володин