Без интернета все вышли из зоны комфорта

Судя по содержанию и тональности высказываний российских публичных персон в последнее время, у них явно все пошло перпендикулярно их некоему внутреннему плану.

Несколько не так, как им мечталось, происходит там, где зона боевых действий. Но помимо этого, вроде не прицепишься ни к чему конкретному, чтобы ткнуть пальцем и четко определить, что именно вдруг стало не так и что больше всего порождает образовавшуюся нервозность. А она более чем очевидна, и три вещи больше других на нее указывают: упорное молчание, когда от тебя ждут высказывания, и внезапная многословность, когда стоило бы взять паузу, шарахание из стороны в сторону с оценками вроде бы проходных событий и общая ноющая интонация всеми преданных и обманутых.

Не только начальства, но и обычные люди к пятому году военных действий прошли длинный путь от первичного шока до того, что все больше начинает походить на отчетливое глухое раздражение. Причем прошли его все, независимо от того, как они в принципе относятся февралю двадцать второго.

Шок

Самый первый шок был коротким, но оглушающим. Кто-то рванул на площади протестовать и получать свои пятнадцать суток, кто-то — паковать чемоданы, кто-то — заливать стресс всем, что могло его притушить, а кто-то — учиться плести маскировочные сети. За пару месяцев шок в ком-то угнездился так, что полностью изменил все привычные паттерны жизни, а кого-то отправил в длинный путь по внутренней мобилизации всех, какие имелись тогда в наличии, ресурсов: эмоциональных, интеллектуальных, физических, финансовых. Первый год качал россиян на качелях от просто ужаса непонимания, что происходит, до ужаса-ужаса частичной мобилизации, с прилагавшимся к ней осознанием, что это все не на день-два, а всерьез и, возможно, надолго.

Надолго пришла и постоянная, бесконечная привычка жить в тревоге. Довольно быстро череда событий и принимаемых властью решений приучила всех, что каждый следующий день едва ли будет лучше. С высокой долей вероятности вряд ли он будет таить в себе приятные неожиданности.

Тогда же участник одной из многочисленных встреч, где уезжающие раздавали книги и мелочи, которые невозможно взять с собой, а остающиеся пытались им и себе объяснить, почему они остаются, сформулировал: «Если нас занесло в такую версию настоящего, придется в нем обустраиваться и жить, как получится, что уж тут делать».

Адаптация

Это было верно и для уехавших, и для оставшихся согласных и несогласных. Их взгляды на предложенные обстоятельства жизни могли диаметрально различаться, но всех их объединяло постепенное вхождение в адаптацию к длящемуся существованию без внятных правил и отчетливых перспектив, существованию, похожему на попытку вести машину в ночной пурге без фар и дворников, где в каждый отдельный момент возможно что угодно.

Сколько бы ни хорохорились те, кто вслух и про себя мечтал о «Киеве за три дня», им после того, как стало ясно, что никаких трех дней не будет, тоже пришлось подкручивать свой восторг под реальность, где потенциальные будущие великие «победы» им предлагалось достигать, скидываясь из своих на броники, аптечки и «буханки», а за лишний вопрос, почему так и что дальше, могло тут же прилететь ровно так же, как любому несогласному.

Адаптация проходила у всех по-разному, и это было совершенно естественно. Одним удавалось уговорить себя, что все так или иначе к лучшему, что надо ловить момент и не просто встраиваться в обстоятельства, а попытаться развернуть их в свою пользу: карьерную, финансовую, любую.

Другие так же уговаривали себя, что надо просто жить по принципу «улыбаемся и машем»: надо, маршируем в ногу, не надо, переходим на привычный шаг, не выделяемся, не возражаем, соглашаемся, живем обычную жизнь, не отсвечиваем: в конце концов, кто-то должен печь хлеб, доить коров, строить дома, мыть полы, растить детей, изображать общество.

Третьи научились создавать скрытые папки в телефоне, прикрывать экран в общественном транспорте, устанавливать ВПН задолго до того, как это стало «модным», стирать в компьютере лишнее, говорить только тогда, когда знаешь всех в комнате, и работать там, где не надо объяснять, почему ты не будешь скидываться на окопные свечи.

При этом первое время почти все пусть и не очень уверенно, но чего-то ждали. Ждали скорее подсознательно и во многом от отсутствия опыта проживания военного времени изнутри, жили пусть слабеющей на глазах, но надеждой на некий внезапный хеппи-энд. Именно отсюда возникли те ростовские толпы, когда пригожинские танки припарковались около тамошнего цирка. И тем, кто за, и тем, кто против, тогда показалось, что эта его эскапада может все развернуть пусть и к непонятному, но концу всей этой на глазах затягивавшейся эпопеи:

«Нет, оно, конечно, страшновато, когда вот такое приключается, но, с другой стороны, это хотя бы какое-то понятное действие, а не бесконечное туда-сюда, это заняли, то сдали, тут наступили, там отступили, и никакой внятной перспективы. Ни у них там, на фронте, ни у нас тут, в жизни».

Женщина среднего возраста говорила это своей собеседнице спокойно и несколько отстраненно, та в ответ кивала, а остальные пассажиры автобуса пусть и не кивали, но и не возражали. Да и что тут возразишь, когда перспектива эта у всей страны явно терялась, размывалась: потенциальное окончание неких «демилитаризации и денацификации» очевидно откладывалось, сроки завершения специальной военной, как тогда стало принято говорить, «сдвигались вправо», и где конец всему этому, с каждым днем становилось все менее понятно.

Месяц сменялся месяцем, обещание каких-то изменений к лучшему — очередными, столь же бесплодными обещаниями, сводки с фронтов слились в единый белый шум, сообщения о прилетах множились, принимаемые один за другим законы и указы постоянно что-то запрещали, экономика начинала потрескивать, цены все более уверенно ползти вверх, а бодрость и экзальтация сторонников всего, что на Z, — вниз.

Апатия

Мелькнули было надежды на Трампа, что вот он сейчас все разрулит и закончит, причем увесистые такие надежды, порой на грани восторженной истерики: вот, он звонит, вот, он летит, вот, он обещает! Но от «духа Анкориджа» довольно быстро остались лишь слегка улучшенное знание россиянами географии самого северного американского штата, безумноватые прожекты каких-то мостов и тоннелей и тотальное разочарование. И в Трампе, и в переговорах вообще. Что естественным образом соскользнуло в конце концов в тотальную, почти физически ощутимую апатию. Причем такую, которую было невозможно не заметить, невозможно не услышать практически у всех. В голосе диктора, читающего новости, в том, как отвечают, не поднимая глаз, студенты на семинарах, в сухой, немного стыдливой скороговорке каких-то важных людей, рассказывающих о «негативном росте» чего-то тут и чего-то там, в том, что стало раз за разом звучать на фокус-группах, да и в обычных, бытовых разговорах:

Все равно бесполезно загадывать. Все будет как будет, и от меня это совершенно не зависит. Пусть все идет как идет. Так что и нет смысла напрягаться».

В самых разных комбинациях такое звучало практически повсеместно: иногда чуть пободрее, если дело касалось чего-то личного и явно тщательно продуманного, а порой совсем печально, когда совсем юная прекрасная девушка самым лучшим, самым радостным событием в своей молодой жизни бодро объявляла назначение на крошечную, но должность в какой-то районной администрации, а своей мечтой — поскорее уехать из страны, желательно навсегда. Или когда не менее бодрым голосом решительная дама с георгиевской лентой на сумке рапортовала, что ее волонтерская ячейка помощи фронту собрала что-то там важное, но собрала сильно меньше, чем раньше, и, похоже (тут голос дамы как-то сам собой съехал в тихий минор), никому, кроме нее, все это больше не нужно, да и она сама подумывает, не переключиться ли ей обратно на спасение котиков. А импозантный мужчина, который поначалу не мог внятно сформулировать, что ему нравится или, наоборот, не нравится в текущей действительности, в конце концов предлагал всем просто говорить, говорить о чем угодно, без оценок и осуждений, поскольку это единственное нормальное, что осталось сегодня в жизни.

Практически весь прошлый год от коллег звучал вопрос: ок, вот все съехало в социальный автоматизм реакций, в социальную апатию, но что-то же должно быть дальше? Не может же общество просто зависнуть в этом состоянии, так же просто не бывает. Никаких внятных ответов ни у Франкла, ни у Ремарка, ни у Гроссмана отчего-то не находилось. Возможно, потому, что нынешний событийный ряд не похож на тот, который прожили они. А возможно, то, что ощущают люди сегодня, вобрало в себя не только опыт проживания последних четырех с лишком лет военных действий, но и предшествующие им ковидные годы с их тогдашними страхами и изоляцией. У некоторых к этому добавляются флешбэки из более раннего травматичного жизненного опыта внутри вечно турбулентной российской истории.

И потому, если приглядеться, можно заметить одну особо явную компоненту апатии, которая ее во многом определяет, объясняет и наполняет мириадами оттенков отчаяния. Усталость. Даже самые заполошные зет-патриоты банально устали безрезультатно орать «ура!» с утра до вечера и раскачиваться на эмоциональных качелях от «взяли то-то» до «сдали то-то». Уже не звенит их бодрое «на Лондон, дойдем до Лиссабона!», когда даже официальные лица осторожно сообщают, что обсуждения о потенциальных достижениях вращаются все же несколько поближе, вокруг Краматорска и Славянска. Правда, надо честно признать, что есть еще кучка «официально оглашенных», которая упорно продолжает призывать «на Вашингтон!»: именно так, пусть и кривовато, но задорно, написано на картонных ракетах, которые они упорно катают по столице на сильно не юных моделях волжского автопрома.

А обычные люди, те, кто выбрал просто жить жизнь, похоже, просто начали уставать именно так рутинно жить: постоянно оглядываясь на рестрикции, перекраивая семейный бюджет и при этом делая вид, что все совершенно нормально, терпимо. Предложенные санкционные, контрсанкционные и запретительно-ограничительные обстоятельства сделали эту их «проживаемую» жизнь, ок, вполне удобоваримой, но смахивающей на бесконечный «день сурка»: день за днем, неделя за неделей, год за годом все предсказуемо и одинаково — от ассортимента магазинов до отпускных маршрутов, от программ в телевизоре до репертуара кинотеатров, от страха, что и до них что-то может долететь, до пусть непроизвольного, но неизбежного понимания, насколько все затянулось и переполнено страшными потерями. От последнего уже не спрячешься, сколько ни старайся, сколько ни зажмуривайся. Едешь на Радоницу к родным на кладбище и видишь ряды свежих могил с флагами. Приезжаешь на вокзал, чтобы впрыгнуть в дачную электричку, а там мужчины разных возрастов в свежем камуфляже и с объемистыми рюкзаками загружаются в одну сторону, а другие, уставшие, с черным загаром и с чем-то страшным в глазах, выгружаются к нам сюда. И так по кругу.

Была же Столетняя война? А у нас же есть такая фишка «можем повторить», вдруг мы решили повторить ее? И тогда меня или кого-то из родных туда тоже могут поволочь. Кто знает, что еще могут придумать. Ужасно утомительно жить в этом страхе и этой неопределенности, растянутой в бесконечность».

Раздражение

Придумать действительно могут. Раз за разом что молодые люди, что люди постарше в разных городах страны на много голосов озвучивают то, чего они больше всего боятся: мобилизации, обвала экономики и отключения интернета. Иногда мелькает опция «закрытия границ», но не часто. Впрочем, она явно существует в привязке к страху очередного раунда мобилизации. Еще боятся прилетов, но как-то весьма абстрактно и отстраненно.

Если углубиться в обсуждение, то становится понятно, что усталость как раз и вылеплена в основном из протяженной, долгой жизни в обнимку с этими страхами, а апатия — из невозможности хоть как-то хоть на что-то повлиять, сколько ни старайся. Да даже высказаться особо ни о чем вслух нельзя: сядешь, и, возможно, надолго.

Параллельно с этим с разных экранов то какой-то отставной депутато-генерал брякнет что-то про невозможность победного исхода без повторения мобилизации, то кто-то из финансового блока правительства вкрадчиво намекнет, что личные банковские счета граждан могли бы помочь спасти отечественный бюджет, то какие-то еще чиновные лица сообщат, что никаких прилетов не было, а если что-то с неба и падало, то это все ЦИПСО. Впрочем, это все хоть и пугает в моменте, но кажется полной ерундой по сравнению с тем, в какую пучину сложностей повергают жизнь обычных людей созданные властью проблемы с интернетом.

Ведь его и впрямь решили отключить. Вернее, ограничить. Но это явный эвфемизм, поскольку ни пределов, ни объемов, ни причин отключения того, этого или вообще всего никто не сообщает и сообщать не собирается. Надо всеми запретительно-ограничительными экзерсисами реет транспарант «Все ради вашей безопасности», и точка.

А в том интернете у людей мессенджеры, а в мессенджерах мама одна на даче, дети на тренировке, старенькая бабушка в Саратове, свадебный вишлист друзей, доставка туалетной бумаги и корма для хвостатых питомцев, спор из-за парковки в домовом чате, сантехник, который мчится перекрыть потекший кран, сердечки после удачного свидания и поток сообщений другу после неудачного.

Еще там госуслуги, налоги, медицинская карта со всеми назначениями, анализами и направлениями, бронирование билетов, почтовые уведомления, карты города, банковские приложения, да погода в конце концов. Нет, вам всего этого не надо, будете сидеть голодные и без туалетной бумаги, зато… Зато что? Гарантированно не прилетит? Точно? В нас? Или в какого-то очень-очень важного и драгоценного?

И тут народ оскалился. Речь тут вовсе не о заговоривших вдруг о цифровом и прочих беспределах популярных блогерах и, прости господи, инфлюэнсерах, хотя, впрочем, пусть они продолжают говорить и писать, много — не мало, и каждому потом зачтется. Речь об обычных людях, у которых из самого центра жизни вырвали то, посредством чего они себе эту самую жизнь организовывали.

Понятно, что охранительский сегмент власти просто корежит от того, что люди где-то что-то без их соглядатайства делают. Понятно, что другой сегмент власти боится, что кто-то где-то с кем-то начнет вместо рецептов и планов на отпуска обсуждать лишнее. Понятно, что те, кто на самом верху власти, вообще интернет считают вещью факультативной, эдакой забавной зверушкой, которую можно по желанию завести, а можно и наоборот.

Но надо ж немного понимать и свой народ, и свою страну в целом, и время, в которое мы все живем. И хоть иногда вспоминать о том, что диковатый, но какой уж есть, социальный контракт, на который опирается нынешнее жизнеустройство в стране: «Вы творите всякую дичь, но не лезете в нашу частную жизнь», может быть пересмотрен и разорван с обеих сторон. Но не понимают, не вспоминают.

«Они реально офигели. Они не понимают, что половина страны работает в интернете, а вместе с другой половиной мы все вместе в нем живем. Им кажется, что это у нас какая-то дополнительная функция, а она уже давно основная. У меня бабушка научилась ставить ВПН и прокси, потому что они с подругами плывут куда-то на пенсионерском пароходе, и у нее в смартфоне и билеты, и доктор знакомый на связи постоянно, если вдруг что. Они хотят убить мою бабушку? Реально?»

И ладно бы только молодые люди возмущались, им как бы положено. Но

Опросы показывают, что мобильный интернет нужен всем, включая самих представителей власти и членов их семей. Отключениями возмущены все. И всех они задевают не в той части, где это про ограничение прав и свобод (хотя и такое есть, и такое важно), а там, где это про базовое удобство жизни. Как точнее всех написал один молодой человек, отвечая на вопрос, что он в целом больше всего не любит в жизни: «Я ненавижу ограничения интернета и овощи». Для него, да и не только для него, интернет такая же обязательная часть жизни, как ужин. Желательно без овощей.

Как будто этого было мало для нарастающего, пусть пока еще и глухого раздражения общества тем, как, оказалась, нынче устроена его жизнь, власти решили добавить в это дело красок и перца, максимально беспомощно выступив во всех тех случаях, когда гражданам нужна была помощь, когда граждане, они же налогоплательщики, обоснованно рассчитывали на поддержку и защиту. Что-то взрывается, горит или тонет — молчание. Нет воды и света — молчание. Подозрение на эпидемию — всех коров под нож без объяснений, и снова молчание. И все это на фоне тех самых бесконечных мантр про заботу о безопасности.

Хотя вместо такого варианта заботы в некоем ином варианте реальности, причем не в идеальном, а просто нормальном, должно было бы случиться моментальное оповещение, раздача воды и еды, бережное расселение пострадавших с необходимым комфортом, патрули на улицах для раздачи респираторов и воды, специалисты и психологи, чтобы объяснять и успокаивать, детальная, доступная всеми возможными способами информация обо всем происходящем и обо всех вариантах помощи. Разумеется, ничего подобного и в помине нет. Что куда хуже, оно даже не предполагается.

«Я тут попыталась узнать, где у нас поблизости бомбоубежища. Ну а как, в соседнем районе были прилеты, и надо знать, куда бежать. Искала, звонила — ничего. Дошла ногами до нашей администрации, так там сначала сказали, что не знают, потом, что это секретная информация, и сообщат нам ее, только когда надо будет, потом документы у меня потребовали и почти орать начали. И телефон хотели проверить, подозревали, что я записываю. Я только их спросила, как они сообщать собираются, если у нас мобильного интернета постоянно нет, а если вдруг что, то точно вообще не будет никакого, тут они задумались…»

Если что вдруг случится, главная их задача — чтобы все выглядело так, будто ничего не случилось. Чтобы начальство не осерчало. И чтобы, не дай бог, ничего не попало в социальные сети.

Женщина та потом обошла район, нашла что-то похожее на бомбоубежище: с большим замком на двери и бумажкой, куда звонить на предмет ключей, если что. Правда, номер телефона смыл весенний дождь.

То, что люди начинают сами заглядывать вперед, пытаясь хоть как-то самостоятельно спланировать и предусмотреть то, что может им вскоре понадобиться, вполне разумно. Единственное, не до всего они могут дотянуться, не все разглядеть пусть и в ближайшем, но будущем. Это как раз все очевиднее и все объемнее становится проблемой.

Власти же молчат не только о том, что и почему происходит здесь и сейчас. Куда более усердно они хранят секрет о том, что ждет страну и ее граждан в будущем.

Никаких отчетливых планов. Никаких внятных перспектив. Никакого образа будущего, ради которого стоило бы постараться, потерпеть, напрячься. Только Славянск и Краматорск. А дальше — мутное стекло неопределенности. Это все больше раздражает.

«Вот сын мой заканчивает медицинский через год. И он совершенно не понимает, что ему дальше делать. И мы, родители, не понимаем, хотя сами близки к медицине. По новым правилам надо найти себе распределение и наставника. Но никто не знает, как это делать. Да вообще никто ничего не знает. А дальше — вообще туман. Можно ли будет дальше учиться? Можно ли будет поехать на стажировку за рубеж? Когда? Как получать новую литературу по специальности? Не запретят ли вообще все заграничное, или, наоборот, все откроется когда-то? Полная неизвестность».

Так повсюду — и в большом, и в малом. Накопленная усталость все чаще сваливается в отчетливое раздражение тем, что страна как будто на ощупь блуждает среди множества вариантов будущего, ни один из которых не обозначен как основной, а главное — хоть сколько-то реалистичный.

Все чаще и все больше людей задумывается о том, что если даже когда-то и закончатся боевые действия, совершенно непонятно, что после этого будет с экономикой, уверенно водрузившейся на военные рельсы, что станет с санкциями, вернутся ли западные компании, чем займутся эти сотни тысяч злых уставших мужчин, научившихся убивать, отменят ли многочисленные репрессивные законы и ограничения или придумают новые, и как в принципе все будет там, впереди.

Похоже, и не предвидится. Я ровно относился ко всему происходящему. Думал, поживем, перетерпим, а там куда-то и вырулим. Но пока выходит только жить одним днем».

Пока же про прошедшие майские праздники даже не напишешь «отшумели». Все было скромненько, безопасненько, тихонечко, с маленьким парадом, с отключенным (опять и снова) интернетом, с перенесенным в столице в онлайн при все том же отключенном интернете «Бессмертным полком», с минимумом декора на улицах, без салюта. Праздник вполголоса, шепотом.

Но если бы кто захотел узнать, что про все это думают люди и как выглядит уже не глухое, а вполне отчетливое раздражение, тому стоило бы в эти дни заглянуть в социальные сети. То, что писали о действиях власти зет-активисты, ни словом, ни буквой не отличалось от того, что писали и продолжают писать и говорить те, кто всегда был против. Собственно, именно поэтому интернет и хотят прикрыть, зацензурировать, взять под контроль, ограничить, отключить. Что, можно предположить, логичным образом потянет за собой еще большее раздражение, а потом, поскольку никто явно не планирует давать слабину или сдавать назад, и гайки будут затягиваться до упора, это раздражение будет только расти, и вот тут уж точно, дальше — как пойдет. Можно было бы предложить всем запастись попкорном. Но этот «фильм» будет очень, очень долгим. Поэтому правильнее всего будет все же держать в голове мысль про воду, спички, соль, наличные и, например, какие-нибудь макароны. Если вы тоже не любите овощи.