«В чести сейчас замполиты»

«Считать себя подонком невыносимо»

— Отец N, насколько изменилось положение священника в России после 2022 года?

— Закрепощение было постепенным, но после 2022 года резко обострилось. Тема СВО стала триггером: стали очень резко бить по рукам тем, кто выступает против. Первым пострадал отец Иоанн Бурдин, который служил в Костромской епархии, и на него донесла прихожанка. Причем символично: она оказалась дочкой начальника сталинского лагеря. И выступила даже где-то потом, что да, я правильно сделала, я донесла, потому что так положено, мой папа был начальником лагеря, я этим горжусь.

— Она гордится — но она верующая прихожанка, не мешает одно другому?

— В душе русского человека соединяются несоединимые вещи. Любовь и война. Убийство и добро. Человек вынужден себя оправдывать. Даже маньяки себя оправдывали чем-то: я не всех убиваю, а только плохих, недостойных жизни. 

Но надо при этом себя как-то оправдать. Вот они и оправдывают. Считать себя подонком невыносимо для человеческой психики. Поэтому нужно сказать: мы правы. Тех, кто считает не так, надо обвинить, объявить врагами народа.

— Насколько избирательны репрессии в церкви?

— Из тех 300, кто подписал открытое письмо духовенства против военных действий в марте 2022 года, мне кажется, все уже пострадали. Причем сначала, в общем-то, не трогали. А потом резко начали. У меня друг, тоже подписант. Он умница, докторскую защищает, автор многих книг. Сейчас запретили в служении. Придрались не пойми к чему. Но чашу терпения начальства на самом деле переполнило то, что он подписал письмо еще и в поддержку Уминского. Это тоже триггер. Потому что Уминского поддержали 99% священников. Даже те, которые с ним не соглашались в чем-то, были в шоке, когда Уминского запретили. Просто Ткачева (который пришел ему на смену в знаменитом московском храме Троицы в Хохлах. — Ред.) в церковной среде считают маргиналом. Есть, конечно, люди честные, искренние, но не очень образованные, — они любят Ткачева, но их мало. А в основном епископы и священники все к нему относятся не очень.

Но в епископате у нас сейчас главное движение — наумовцы. Был такой старец Наум в Троице-Сергиевой лавре. И его духовные чада — это сейчас практически весь епископат. Их даже называли за глаза «сектой «Наум Сенрикё». Надо понимать, кто такой старец Наум. Например, приходит к нему женщина (она сама мне рассказывала), старец ей говорит: живи с мужем, как с брат с сестрой. Не спи. Я говорю: а муж как? Ну год подождал и ушел. Стоп, стоп, стоп. Апостол Павел что говорит? «Тело мужа принадлежит жене, тело жены принадлежит мужу. Муж не властен над своим телом, но жена, и жена не властна над своим телом, но муж». Я говорю: вы толкнули мужа на грех. Вы Богу что ответите: «Мне старец сказал»?

Случаи были, когда стоит толпа, Наум подзывает: мальчик, иди сюда, ты кто такой? Семинарист? Вася? Девочка, иди сюда. Ты кто? В хоре поешь? Лена? Вот, Вася, женись на Лене. Мое благословение. А они через год развелись. То есть этот Вася уже священником не сможет стать. Жизнь человеку погубили. Но эффектно зато.

Среди психопатов самые распространенные профессии это силовики и священники. Психопаты пытаются церковь превратить в армию. В силовую структуру.

— Ну и силовиков много пришло в церковь.

— Это кошмар. Я много военных знаю, которые пришли в церковь, у них есть эмпатия, искренне верующие люди, но профдеформация все равно сказывается. Им сложно принять, что здесь нету армейской дисциплины, что храм это не плац, а семья. Что здесь первой стоит любовь, а потом уже все остальное.

— А почему их так много пришло?

— Потому что им некуда было деться.

«Теперь с храма — по миллиону в месяц»

— Когда началось закрепощение священников?

— Закрепощение, когда священник на приходе потерял самостоятельность, началось с избранием Патриарха Кирилла — он упразднил самостоятельность приходов. Имущество прихода принадлежало общине. В Украине, кстати, и сейчас так. И вот, допустим, в храме УПЦ (Украинская православная церковь — Ред.) прихожане взяли и проголосовали на приходском собрании, что храм переходит в ПЦУ. И все имущество храма принадлежит теперь ПЦУ (Православная церковь Украины — Ред.). И чтобы подобного не допустить, Патриарх Кирилл провел реформу. Чтобы все имущество принадлежало правящему архиерею. Община собралась, построила храм — а все в конечном итоге принадлежит патриарху. Строгая вертикаль власти. Началось с экономического закрепощения, и потом потихонечку начали поджимать. До этого, при Алексии, допускалась какая-то свобода. А при Кирилле начался бюрократический контроль. Отчеты. Огромное количество отчетов. Каждый храм, самый маленький приход обязан иметь бухгалтера, делопроизводителя. И писать отчеты.

— Зачем?

— Не знаю. Просто чтобы людей держать в узде. Священникам запретили работать. Сейчас, правда, Патриарх снова разрешил, когда московские священники просто взвыли, что на зарплату 50–70 тысяч не прожить. 

Священники остались без средств к существованию. И они попросили, и Патриарх разрешил работать. Но как священнику работать? Он обязан быть 5 через 2 в храме. В выходные бросать семью, идти таксовать, или в перерыве между службами?

Плюс сейчас столько запретов, лишений сана, сколько вообще не было за всю историю. Никогда не было. В последний раз, наверное, при Патриархе Мефодии. Это когда ересь иконоборчества была. И он всех священников, которых рукоположили иконоборцы, лишил сана. После этого никогда такого не было. А вот Патриарх Кирилл сейчас лишает сана столько людей! Более того, епископы говорят: сейчас требуют, чтобы они тоже лишали сана. Даже спрашивают: так, а почему ты за пять лет служения ни одного не лишил сана? Ну-ка. И он обязан. Разнарядка и палочная система. И все просто боятся. Церковная система копирует государственную. Церковь болеет болезнями общества.

Еще с советских, да и с царских времен епископ считал себя чиновником высокого ранга. Ранга губернатора, примерно так. А в советские времена — как один из секретарей обкома. Они вместе водку пили, вместе в баню ходили. В 90-е — еще в большей степени. В церкви очень много людей со странной биографией. Действует отрицательный отбор. Чтоб человек был с уязвимостью, зависимый от начальства. Очень-очень послушный

Был случай такой. Один священник учился в семинарии, бывший полицейский, если не ошибаюсь. И он там сильно влетел — связь с женщиной. В семинарии узнали. Донесли благочинному. Как повел себя благочинный? «А мы сейчас этого священника заставим подготовить храм к освящению!» Сказали: если не освятишь храм в течение года, не сделаешь новый иконостас, не найдешь спонсоров — вылетишь. И всё — он кредитов набрал, готовил храм.

— Про денежную зависимость. Все ли платят сейчас епархиальный налог и насколько он велик?

— Налог должен быть. Без него нельзя будет содержать семинарии, нельзя епархиальное управление содержать, всю эту бюрократию, людям надо платить зарплату. Но если у митрополита есть свои спонсоры, он может заменить налог их пожертвованиями.

— А какие это суммы?

— В Московской области раньше было, по-моему, 25% от дохода.

Один настоятель крупного храма попался на каком-то нарушении священнических обетов. Благочинный сказал: всё, теперь с твоего храма по миллиону каждый месяц в такой-то фонд. Либо снимаю. Он ответил: хорошо. Без проблем. Миллионом больше, миллионом меньше — ничего страшного.

У тебя каждый год должен расти доход на 3%. Был случай, священник такой искренний, он показал реальные доходы и реально платил 25% с этих доходов. Год платит, два платит, потом кризис, и доходы упали. Он их показал, заплатил 25% , но сумма же меньше — и ему строгий выговор.

«Я бы не пустил священника в школу»

— У священника часто многодетная семья и часто неработающая жена. Хватает ли на жизнь семьи положенного ему содержания?

— Это зависит от прихода. Хотя я знаю епископов, которые из своих фондов поддерживают бедных священников.

Несколько лет потом платил. У него не было денег, это бедный сельский храм.

Один батюшка плакал, говорит: нам сказали собирать по тысяче рублей на Панагию для митрополита. Подарить ему к юбилею. Говорит, а у меня нет тысячи рублей сейчас. У меня бензина машину заправить нет, чтобы до храма доехать. И где мне эти деньги взять?

— Это везде так?

— Нет. Это человеческий фактор. Но я знаю епископов, которые с этих денег платят зарплату всем многодетным священникам или всем бедным. Я знаю епископа, который квартиру купил бедной прихожанке. Машину могут купить сельскому батюшке, которому не хватает. Знаю епископов, которые огромные суммы на это тратят, сами живут скромно, — среди епископата тоже есть христиане. Тайные христиане.

— Велика ли зарплата священника?

— В глубинке 20 тысяч, где-то и 10 тысяч могут платить. В Москве 50–70.

— Как выживают?

— У меня очень много знакомых священников подрабатывают. Учителем, инструктором по вождению, мастером на час, таксистом. Но если это хороший священник, активный, кто занимается людьми, выслушает каждого, каждому поможет, — люди это видят, и они будут его поддерживать деньгами. Это даже хорошо, когда священник зависит от прихожан. Он будет стараться, трудиться, организует библейские курсы, начнет больше читать.

— Но священник все равно зависит от начальства: его могут поставить на богатый приход, а могут — туда, где святая вода зимой в купели замерзает.

Бывает и такое. Но я знаю приходы в глуши, где полный храм людей, — приезжают издалека, с пересадками, на электричках. К отцу Александру Меню ездили в глушь, к отцу Георгию Эдельштейну тоже. А сейчас люди стали более мобильные. К хорошему священнику — поедут.

— Вы замечаете, что в церковь ходит все меньше людей?

— Расцерковление началось с 2018 года. До этого люди шли в храм массово — в 90-е, в нулевые чуть поменьше. А с 2018-го пошел отток прихожан. Не было церковной педагогики. Человек пришел — его учат пальчики складывать — креститься, ручки на груди складывать — причащаться. Молиться, поститься, слушать радио «Радонеж» — и всё. Вот он ходит, ходит — уперся в потолок, дальше нет движения. Обрядовое благочестие не меняет душу человека. Начинается апатия, разочарование.

А потом случился ковид, когда разрешили не ходить в храмы. До этого человек боялся: если каноны не прочитаю, молиться не стану, в воскресенье не приду в храм, меня молния убьет. А тут сказали, что можно ничего этого не делать, — и не убила. Оказывается, ничего не изменилось. А дай попробую не молиться — и вот уже освободилось время рилсы полистать.

После ковида сам Патриарх Кирилл говорил, что треть прихожан не вернулись в храмы. А где-то и половина.

— Зато во время СВО пришли, наверное?

— Нет, многие ушли, наоборот. 

Причем к священникам они относились враждебно. Меня попросили туда сходить куличи освятить — смотрели как на врага.

— Почему у церкви нет заинтересованности, чтобы прихожане не просто соблюдали обряды, но изучали Библию?

— Потому что это не приносит денег. Деньги приносят требы. Молебны, свечки, записочки. Ну и работа со спонсорами. Остальное — нет. Поэтому, естественно, уходит на второй план. Нет, есть такие священники, горящие, которые действительно стараются что-то делать, их посылают в глухое село, они там начинают бабушек на машине развозить, на поломанных «Жигулях» каких-нибудь. Храмы восстанавливают своими руками, все делают. И выгорают быстро. Потому что за все это еще и бьют по шапке.

Выгорание происходит у людей, которые стараются. Дорога устлана цветами только у карьеристов и функционеров. 90% работы священника, которую можно записать в отчетах, никак не связано с миссионерством. Это просто хождение в какие-то там инстанции, на заседания, семинары. В школы. Я бы не пустил священника в школу.

— Почему?

— Я сам ходил в школы. Но я не говорил там о Боге. Я говорил о том, что детям может быть интересно. Ни в коем случае нельзя навязывать веру. Я им говорил о вещах, которые могут их привести к Богу, но напрямую не касаются Бога. Я им говорил о счастье, о любви. Чего хочет человек? В чем проблема его? В том, что ему не хватает счастья. А как быть счастливым? Слово «Бог» я не произносил. Но если человек будет интересоваться этим, он сам придет к Евангелию. Потому что насилие в вопросе веры недопустимо. Чем проповедь от пропаганды отличается? Проповедь предлагает. А пропаганда навязывает. «Вы должны!» И так воспитываются «священники-замполиты». Они сейчас в чести. Пропаганда — наше всё.

«У нас нет канонов. У нас есть право начальника»

— Насколько распространены доносы друг на друга? Вы боитесь?

— Уже нет. Уже этих доносов было столько. Одним больше, одним меньше. Я устал бояться. При каждом приходе есть бывший военный или бабушка-потомственный вертухай. Доносов очень много. «Разделивший со мной хлеб, возвел на меня пяту свою». Сейчас все запуганы. Лишняя жалоба, донос, любой косяк — это сразу опасность, что снимут, запретят. Было время, когда на дальние приходы ссылали в наказание. Сейчас уже такое не практикуется. Сразу запрещают.

— Многие священники пострадали за отказ читать написанную Патриархом молитву «О Святой Руси». Но она же сама по себе не каноническая?

— Вы поймите, что у нас нет канонов. У нас есть право начальника. Начальник сказал — так и будет. Приказы не обсуждаются. Это армия. Я знаю, что есть многие, особенно в маленьких приходах, которые эту молитву не читают, ничего не говоря при этом. А самое простое — читать, но поменять запятую в нужном месте. Но все равно торгуешь своей совестью. От этого выгораешь. А как по-другому? Лишат сана. Проблема не в том, чтобы уехать. Проблема прихожан оставить. Это же не только один священник, это люди. Компромиссы, как у Довлатова.

— У меня есть знакомый батюшка, который вместо молитвы «О Святой Руси» стал читать какую-то самодельную молитву за Путина. И говорит мне: «Ты слова-то послушай: «Помолимся за умягчение сердца правителя нашего Владимира». И никто не донесет, я же за Путина молился. И не стыдно — ведь за «умягчение сердца».

— Да, есть уловки, чтобы не идти на уступки своей совести. Плюс, если в маленьком храме священник, которого прихожане любят, не читает эту молитву, не донесут. Потому что им жалко, что батюшку лишат сана.

— Почему патриархия так уперлась в эту молитву?

— Послушание. Строгое деление на «свой-чужой». Зачистка всех неугодных, харизматичных. Кстати, в 2018 году, когда стало уменьшаться число прихожан, я подумал: теперь священноначалие поймет, что есть храмы, где полно народу, а есть храмы, где уменьшается количество прихожан. И дадут свободу миссионерам, активным, пассионарным людям. Поймут, что надо искать таких священников, которые собирают приходы. Оказывается, нет. Они просто пошли кланяться олигархам и власти. Патриархат получает доход там. Этого хватает.

— У вас есть надежда на перемены?

— Нет, надежды нет. Мне кажется, будет только хуже. Мы знаем, что церковь несокрушима, и врата ада не одолеют ее. Но что имеется в виду под церковью? Юридическое лицо РПЦ МП?

Мы знаем, сколько церквей просто погибло. Коринфская, Ефесская, Колосская… У меня много знакомых священников, которые думают уезжать, переводиться. Если бы была какая-то альтернатива, многие бы ушли туда. А у нас зачищено всё. Храм ПЦУ, кстати, был в Ногинске, в 2022 году его снесли бульдозерами. Собираться на квартире где-то — тоже не вариант. Любое собрание вне официальных стен храма будет преследоваться. Отследить очень просто. Поэтому я не знаю, какой выход, правда. Если Бог не вмешается, то всему конец.