Хуан Хасинто Муньос Ренхель. «Мистер Кёнигсберг, который умел любить»
- Перевод с испанского: Ксения Казак
- Издательство NoAge
«Новая» возобновляет рубрику «Книги недели» — небольшие дайджесты отличных книжных новинок, вышедших в последнее время. В сегодняшнем материале обозреватель Макс Володин рассказывает о романе про мистера Кёнигсберга, живущего по правилам. А еще — о семейной саге, подводящей читателя к выводу почти терапевтическому: даже самая «великая» история отступает перед прошлым одной семьи, где можно найти источник и разочарования, и надежды. И — про китайский роман о путешественнике по железной дороге, а на самом деле — о том, как вместо светлого будущего в Китае наступила новая, квазисоциалистическая реальность, где теряются привычные ориентиры и мертвые могут заблудиться между мирами.
Обзор романов «Мистер Кёнигсберг, который умел любить» (из-во NoAge), «Нёкк» («Фантом Пресс») и «День седьмой» («Иностранная литература») — в нашем материале.
Хуан Хасинто Муньос Ренхел. Фото: Википедия
Воспользуюсь хрестоматийной шпаргалкой из русской литературы: эта книга — история о маленьком человеке, разновидностью которого, кажется, является так называемый «человек в футляре». Примерно таков ньюйоркец мистер Пол Кёнигсберг, живущий по правилам. Если они ему надоедают, он их не нарушает, а придумывает новые. Он нормален до кончиков ногтей и читатель всю книгу ждет какого-то подвоха, чтобы увидеть его с другой стороны. Однако подвоха нет, герой таков на самом деле — и стал таким из-за детских конфликтов и тиранической матушки. Из-за всего этого он и нашел единственный способ не потерять себя — гипернормальность. Никакой «арки» в смысле развития персонажа у Пола Кёнигсберга не будет — и это тоже кажется нормальным.
Но есть одно «но». Он не любит свою работу, но хочет как можно чаще видеться с одной своей коллегой. Если это идея фикс, то очень человечная.
Перелом в написанной с мягкой иронией, но без подвоха, истории все равно наступает. В какой-то момент на Земле оказываются инопланетяне («нападают» было бы слишком громко сказано: мы даже не знаем, каким именно образом они здесь оказываются, мимикрируя под людей). Но Земное правительство и прочие государственные институты схлопываются примерно так, как мы привыкли наблюдать это в бесконечных фильмах и сериалах об инопланетном вторжении. Земля опустела, пришельцы стали нашими двойниками, истребили почти все деревья и, кажется, отравили воду.
Все и всяческие выживальщики оказываются обречены очень быстро — кроме мистера Кёнигсберга. Он не только выживает, но и сохраняет способность любить. Как и свои ритуалы — вплоть до ежедневного похода на работу.
Как тут не вспомнить мысль Бродского о том, что надежнее всего «поклоняться данности с короткими ее дорогами» и «убогими мерилами», соблюдать одни и те же обряды, пусть даже не задумываясь всерьез об их происхождении.
Конечно, роман метафоричен почти до аллегории — в чем-то почти навязчиво. Образы просты и узнаваемы: наш мир как офисная работа, которую не воспринимают всерьез — и поэтому никто не готов к вторжению инопланетян. На фоне этих событий мистер Кёнигсберг и проявляет свое главное и лучшее качество: нормальность, которая вдруг становится почти синонимом гуманности (и с которой в России и в русской литературе до сих пор проблемы). И оказывается, что привычка бережно хранит кусочки прежнего мира, пусть герой этого и не осознаёт.
Нейтан Хилл. Фото: Фото: Википедия
Очередной большой, сложный и прекрасный американский роман. На этот раз о семье — что важно, потому что семейных саг все еще не хватает в России. История семьи как история страны — едва ли не важнейший тренд современного исторического романа и работы с исторической памятью и травмой.
Сюжет раскручивается по спирали от современности в прошлое — достаточно близкое, чтобы его участники были еще живы и могли рассказать о себе, о своих делах и днях, объясниться и быть (не)понятыми. Каждый виток действия вбирает в себя всё новых людей — что-то вроде воронки, куда затягивается настоящее. Автор деконструирует эти связи между тремя временными пластами (1968–1988–2011), чтобы прийти к выводу почти терапевтическому: даже самая «великая» история отступает перед прошлым одной семьи, где можно найти источник и разочарования, и надежды.
Роман начинается с темы, ставшей одним из лейтмотивов в современной американской литературе: радикализация политики. На встрече консервативно настроенного кандидата в президенты с избирателями женщина кидает в него гальку. Ее чудом не обвиняют в терроризме, но американские медиа сразу же хватаются за ее историю. Эпизод служит триггером для того, чтобы ее сын наконец разобрался в том, почему мать давно ушла из дома — и какие тайны хранит ее прошлое в казавшейся безобидной «осени любви» 1968 года.
Традиционный семейный роман начинался наоборот: от предков к потомкам, чтобы показать, как проявятся те или иные качества и черты характера.
Сейчас все иначе, и герои предпочитают находить и исследовать в прошлом корни собственных травм. И здесь нам есть чему поучиться у американцев с их вниманием к этой самой травме.
Наверно, уже понятно, что «Нёкк» — роман исторический. О памяти, о том, как и что создает отношения в семье, а они, в свою очередь, воспроизводятся в новых поколениях. Книга перенасыщена огромным количеством примет времени — нашего и не только. От «World of Warcraft» и студентки, готовой ради зачета обвинить преподавателя в домогательствах, — до того, что в современных США политика накалена до такой степени, что почти любое несогласие можно представить как террористический акт.
И есть какая-то горькая ирония в том, что автор перебрасывает мостик между современными событиями и 1968 годом, когда подходила к концу эпоха хиппи и начиналась совсем другая. Чикагские протесты того года служат границей, за которой чем дальше, тем больше размывается политическое (как его ни понимай). Великий поэт Аллен Гинзберг призывает к медитации и всеобщей любви, а вокруг него мелькают дубинки полицейских и клубится слезоточивый газ, и классик американского телевидения Уолтер Кронкайт совершает профессиональное самоубийство, называя в прямом эфире полицейских бандитами и убийцами.
Эта погруженность в историю и попытка разобраться с повесткой далеко не главные достоинства романа — это текст еще и об искусстве и любви. Он прекрасно написан, прекрасно переведен и дарит хрупкую надежду: если герои могут понять свое прошлое, у них есть шанс и на будущее.
Рассказчик в хорошем смысле неуловим, немного иронично дистанцируясь от происходящего — и давая возможность подумать, до какой степени мы сами ответственны за свою историю.
Юй Хуа. Фото: scmp.com
Сюжет пересказать вроде бы несложно. Герой — он же рассказчик — умирает, но не сразу это осознаёт. Осознав, блуждает между мирами живых и мертвых, вспоминая свою жизнь, встречая бывшую жену, знакомясь с новыми людьми. А в конце стремясь найти умершего отца. Наверно, уже понятно, что этот роман растет вглубь.
Западный читатель — в том числе и русский — считывает это как аллегорию. Вот только как ее понимать? «День седьмой» написан в 2013 году, когда перенаселение казалось бесконечно далекой от решения проблемой Китая, так что можно подумать, что история с масштабным, хотя и не детализированным загробным миром является грустной, но убедительной метафорой демографии. Но не только.
Один из ключевых образов романа — железная дорога. Для Китая это главный вид транспорта, тесно связанный не только с модерном, но и с западной цивилизацией. И конечно, это движение из деревни в город. Главный герой рождается в поезде, и его детство проходит рядом с поездами и железнодорожной станцией. Но в свое первое (и невольное) путешествие он отправляется только в три года, когда поездка по железной дороге обретает уже символический смысл: его приемный отец думает о том, чтобы отвезти мальчика в селение неподалеку — и оставить там, чтобы самому начать новую жизнь. В свою очередь, отправляясь на поиски умершего отца, тоже умерший герой совершает обратное движение из города в деревню, так что сама поездка оказывается едва ли не более значимой, чем поиск дома.
В романе есть и аккуратная социальная критика: китайские чиновники (увы, как и российские) не справляются не только с нехваткой жилья и безработицей, но даже с количеством умерших. Между тем вопрос кремации или погребения вдруг обретает классовую остроту:
мертвые жалуются на прижизненную судьбу и на трудности упокоения. Но не есть ли это искаженное отражение неудачи коммунистической утопии, вынудившей людей (или их души) существовать в некоем безвременье, воспроизводящем историческую травму?
Вместо светлого будущего наступила новая, квазисоциалистическая реальность, где теряются привычные ориентиры и мертвые могут заблудиться между мирами. Что это, как не образ великих и несбыточных надежд? Вот так же утопически описан и загробный мир: «На озадаченном лице читался немой вопрос. Я сказал ему: иди туда. Листья помашут тебе. Тебе улыбнутся камни, и река встретит тебя. Там нет ни бедности, ни богатства, ни печали, ни боли, ни ненависти, ни мести… Там все равны в смерти. — Что это за место? — Царствие непогребенных».
Впрочем, переводчик прекрасно воссозданного по-русски романа (и выдающийся китаист) Юлия Дрейзис считает иначе:
«Как ни парадоксально, сюрреалистичный мир Дня седьмого оказывается в чем-то глубоко традиционным: в китайских простонародных верованиях мир мертвых, или царство тьмы (инь), предстает как полярная противоположность миру живых, или области света (ян). В то же время пределы инь и ян сопоставлены и взаимодействуют друг с другом: как гласит поговорка, «то, что разделяет инь и ян, тонко, как лист бумаги». Мир мертвых рисуется более или менее точной копией мира живых, и жизнь после смерти продолжается повседневностью привычного быта — недаром родственники умерших не забывают отправлять на тот свет специальные загробные деньги, чтобы покрыть нужды тех, с кем им пришлось расстаться».
Но главным все равно кажется другое. «День седьмой» — прежде всего уникальная проза, размышляющая о смерти и жизни как о темах общечеловеческих, важных везде и всегда, здесь и сейчас.
Макс Володин
{{subtitle}}
{{/subtitle}}