Нормальная автократия

В первой части этой статьи мы утверждали, что главный конкурент демократизации после Путина — не возврат к путинизму, а обещание «нормальной автократии»: менее агрессивной, более рациональной, привлекательной для широкой коалиции элит, общества и внешних партнеров. Коалиция в ее поддержку шире, чем коалиция в поддержку демократизации. И именно с этим сценарием, а не с путинизмом, придется спорить тем, кто отстаивает демократическую нормализацию.

Но возможна ли такая «нормальная автократия» в России? Главное возражение состоит в том, что российская политическая среда не обеспечивает достоверных способов «связать руки» новому лидеру. Без таких ограничителей модернизированная автократия рискует оказаться короткой передышкой между двумя версиями персонализма. Какие ограничители власти могут работать в российских условиях не как декларация, а как реальные механизмы — этому посвящена вторая часть.

У такого проекта есть проблема, однако она заключается не в самой возможности построения «нормальной» автократии. Сравнительный опыт показывает, что авторитарные и полудемократические режимы вовсе не обязательно ведут себя как Россия. Китай, Казахстан, Вьетнам, Малайзия и многие другие страны не являются либеральными демократиями, но они не превращают милитаризированную внешнюю политику в главный источник внутренней легитимности. Поэтому нельзя автоматически выводить из идущих боевых действий общий тезис о невозможности авторитарной нормализации.

Проблема состоит в другом: могут ли в России возникнуть достаточно надежные ограничения власти? Способна ли автократия ограничить собственного лидера через коллективное руководство, автономные экономические институты, защищенные правила собственности, более самостоятельные регионы, профессиональную бюрократию и запрет на использование войны как инструмента внутренней легитимации? Иными словами, может ли она стать институционализированной автократией?

Именно здесь аргумент Яковлева и его соавторов требует уточнения. Он убедителен не как утверждение, что демократия — единственный возможный способ экономической нормализации. Большая часть экономических мер, которые предлагают авторы, может быть проведена и сверху. Значимость позиции авторов в другом: в российских условиях авторитарная нормализация будет постоянно сталкиваться с проблемой достоверных гарантий (обязательств). Если правящая партия слаба, суды зависимы, парламент декоративен, регионы финансово подчинены центру, а силовой аппарат сохраняет право определять границы допустимой политики, то умеренность нового лидера остается личным качеством, а не свойством системы.

Умеренный авторитарный лидер может обещать не начинать новых военных действий, не проводить новый передел собственности, не разрушать бизнес, не подавлять регионы, не превращать страну в мобилизационную экономику. Но если его власть не ограничена реальными механизмами сдерживания, все эти обещания остаются политическими намерениями, а не устойчивыми правилами. Иными словами,

Здесь, однако, важно избежать методологической ошибки, которая часто остается незамеченной в дискуссиях о надежности политических ограничителей. Когда сравнивают демократию и авторитаризм, демократию нередко оценивают по ее структурной логике: выборы в принципе должны обеспечивать сменяемость власти. Авторитаризм же оценивают по его эмпирической истории: в Китае Си Цзиньпин за одно десятилетие демонтировал коллективное руководство, которое складывалось тридцать лет. Это не вполне симметричное сравнение. Если применить эмпирический критерий к демократиям, картина станет менее однозначной: десятки демократий за последние сто лет сваливались в авторитаризм через избранного лидера, и этот процесс продолжается — от Венесуэлы до Сальвадора, а в каком-то смысле и США последних лет.

Так что полных гарантий не дает ни одно политическое устройство. Поэтому правильный вопрос — не «как сделать ограничения власти вечными», а как продлить горизонт их надежной работы и снизить вероятность срыва в наиболее опасные сценарии. Тридцать лет коллективного руководства в Китае — это серьезный результат, особенно если измерять его той же линейкой, что и неудачные демократические транзиты последних десятилетий.

Это меняет постановку основного вопроса. В реальности выбор может оказаться между двумя рискованными стратегиями, у которых разные профили риска и разные временные горизонты вероятного срыва. Первая стратегия — модернизация существующей автократической модели: отказ от военных действий, снижение роли силового произвола, восстановление профессионального управления, защита собственности, частичная децентрализация и более предсказуемая внешняя политика. Вторая стратегия — попытка демократизации, которая в долгосрочной перспективе может обеспечить более прочные ограничения власти, но в ближайшие годы будет связана с высоким риском слабости государства, социальной фрустрации, конфликта вокруг собственности — и, как следствие, запроса на нового сильного лидера.

Сторонники демократической нормализации должны сравнивать свою программу не с действующим режимом и не с «северокорейским сценарием», а с более сильным конкурентом — проектом умеренной авторитарной модернизации. Такой проект может оказаться более понятным для элит, менее пугающим для общества и более удобным для внешних акторов, если он обещает главное: прекращение войны, снижение угрозы со стороны России и восстановление минимальной предсказуемости.

Главный вопрос, таким образом, состоит не в том, может ли постпутинская Россия сразу стать демократией. В обозримые сроки — вероятно, нет. И не в том, может ли новый авторитарный лидер провести часть необходимых экономических реформ. Безусловно, может. Более того,

Если этот сценарий действительно наиболее вероятен, главный практический вопрос состоит в том, какие ограничители власти превращают модернизированную автократию в институционализированную, а не оставляют ее фасадом. Их можно условно разделить на три типа.

• Первый тип — формально-конституционные ограничители. Это институциональные ограничения, прописанные в конституции и законах: независимые суды, полномочный парламент с реальным контролем над расходами, запрет на участие в войнах без санкции законодателей. На бумаге это самые сильные ограничители. На практике в постпутинской России они вряд ли смогут быстро заработать в полную силу. Российская судебная и парламентская системы слишком долго деградировали, чтобы профессионально функционировать в первые годы транзита, даже если их перезапустить. Это ограничители на горизонте десятилетий, а не ближайшего политического окна.
• Второй тип — коалиционно-элитные ограничители. Это договоренности и практики внутри элиты: коллективное руководство вместо персонализма, разделение функций между президентом и сильным правительством, автономия профильных институтов (Центральный банк, антимонопольный орган, бюджетные органы), элитный пакт с фиксацией взаимных обязательств. Это ограничители, совместимые с авторитарной формой и потому более реалистичные на коротком горизонте. Они не требуют немедленного высокого доверия общества к институтам, которого пока нет. Исторически такие механизмы давали относительно устойчивые результаты, например, китайский опыт 1980–2010-х годов. Но они требуют рабочего баланса внутри элиты, а такой баланс всегда зависит от конкретной конфигурации власти и может меняться.
• Третий тип — внешние и инфраструктурные ограничители. Это форма встроенности страны в глобальные институты и рынки: долгосрочные международные обязательства, зависимость от внешних рынков капитала, доступ к технологиям, прозрачность бюджетной и макроэкономической статистики, открытость границ и информационных потоков. Эти ограничители работают не потому, что внутри страны кто-то надежно охраняет правила, а потому, что нарушение этих правил дорого обходится самому режиму. Для России такие механизмы могут оказаться особенно важными в первые годы, потому что они меньше зависят от состояния внутренних институтов. Их эффективность будет напрямую зависеть от стратегии Европы и США — насколько быстро они вернутся к нормальному сотрудничеству с Россией.

Вопрос не в том, какой из этих типов «лучше». Вопрос в том, какая комбинация способна продлить горизонт надежного функционирования системы. Опора только на формально-конституционные ограничители при слабых институтах ведет к декларациям без содержания. Опора только на коалиционно-элитные означает ставку на конкретных людей и конкретный баланс, который меняется со временем. Опора только на внешние создает уязвимость перед изменением международной обстановки. Чтобы модернизированная автократия стала институционализированной, а не новой версией путинизма, ее конструкция должна включать все три типа одновременно.

Публикации Андрея Яковлева и его соавторов открывают важный разговор, но он должен быть продолжен. Экономическая часть их программы продумана. С политикой сложнее: должна ли нормализация начинаться с демократизации, или более реалистичной ближайшей задачей будет модернизация автократии — с такими ограничителями власти, которые хотя бы снизят риск нового персонализма, новой милитаризации и новой внешнеполитической катастрофы?

Коалиция за «порядок без Путина» почти наверняка будет шире, чем коалиция за демократию. Поэтому если сторонники нормализации хотят быть политически убедительными, им нужно отвечать не только на вопрос, почему Россия должна стать демократией. Им нужно отвечать на более практический вопрос: почему одного умеренного авторитарного обновления недостаточно? Или, если оно все-таки оказывается наиболее реалистичным первым шагом, какие ограничения должны сделать его не временной передышкой, а началом более безопасной траектории?

Ирина Бусыгина*, Михаил Филиппов

*Внесены властями РФ в реестр «иноагентов»