Звягинцев. Возвращение

Андрей Звягинцев — один из любимцев фестиваля, щедро обласканный здесь наградами (все его четыре картины получали призы).

Почти 10 лет потребовалось, чтобы вернуться после тяжелейшей болезни, комы, долгой реабилитации.

Фильмы Звягинцева всегда дышали воздухом своего времени, вбирая шум перемен, резонируя с социальными тектоническими сдвигами, выступая своего рода сейсмографом эпохи. «Минотавр», сохраняя все эти качества, становится предельно исповедальным жестом.

Сценарий писали с Семеном Ляшенко. Постоянный автор Звягинцева Олег Негин остался в России. Снимали Россию в Риге на русском языке с российскими актерами, разбросанными сегодня по миру. Сразу после премьеры в главном фестивальном зале «Люмьер» режиссер благодарил всех, кто помогал и способствовал возвращению. Прежде всего продюсеров, которые позволили снимать кино на русском языке с малоизвестными русскими актерами.

Успешный транспортный магнат Глеб получает предписание, по звучанию близкое к античной дани: обеспечить четырнадцать призывников для отправки на фронт. Число отзывается эхом древнего Крита, где ровно столько же юношей и дев становились платой за безопасность полиса, их приносили в жертву кносскому чудищу Минотавру. Но сегодня жертвоприношение обезличено: вместо мифа — бюрократическая квота, вместо лабиринта — реальность, где молодые специалисты покидают страну, а дорога через Верхний Ларс превратилась в реку эмигрантских машин. Бизнес-элиты, близкие к власти, пытаются совместить государственный долг с сохранением кадров. Глеб решает вопрос иначе — с деловой хваткой и дьявольской находчивостью. Срочно нанимает водителей — не для дорог, для списков в военкомат. И также, с холодным цинизмом, он и его коллеги заменяют исчезнувших западных контрагентов партнерами из СНГ.

При этом в воздухе висит тяжелое осознание: «как было, уже не будет». Эпоха ушла, и теперь все подчиняются правилам новой, безальтернативной необходимости. Все принимают новые условия выживания по-разному. Друзья Глеба предлагают ему «просто жить», к чему париться, если ничего не изменить.

«Минотавр» — вольный ремейк классического психотриллера Клода Шаброля «Неверная жена», истории о том, как убийство, совершенное ради сохранения брака, превращается в акт трагического воссоединения потерявших внутреннюю связь супругов — и в беспощадный диагноз буржуазной морали. «Почему Шаброль? — говорит режиссер. — Эта идея пришла сразу после «Нелюбви». Сразу хотел перевести, перенести эту историю в Россию. Я понимал только, что жизнь в офисе в фильме «Неверная жена» — пустое место. Эти сцены не интересовали Шаброля, сосредоточившегося на личной истории. Надо было их заполнить. В 2022-м сама реальность и жизнь объявлением частичной мобилизации — заполнили это пространство».

Если у Шаброля название отсылает к женщине-«изменщице», то Звягинцев концентрирует взгляд не на пораженном изменой герое, а на самом явлении.

Семья для него всегда — осколок, в котором отражаются социальные катаклизмы. В «Изгнании» — распад семьи, изгнание из рая тоже происходит не из-за измены, но утраты общих смыслов, сопонимания.

Звягинцев исследует рифмы: распад семьи — и разрушение социальных горизонтальных связей, тотальное недоверие. Потеря дома в «Левиафане» — шире потери национальной идентичности. Интимная травма «измены» в «Минотавре» — как осколок всеобщей коллективной исторической травмы, где личная катастрофа неотличима от исторического тупика.

На пресс-конференции режиссера спросили, почему в центре его фильмов всегда семья. «Нет ничего более интересного, чем человек в состояния выбора самого себя, — говорит он. — Семья становится ареной битвы за себя, и в этих битвах человек обнажается, становится именно таким, каков он есть. Это хочется исследовать, что происходит с людьми в их самой существенной, спрятанной от внешнего мира форме жизни».

Измена Галины (Ирис Лебедева) — не столько вспышка желания, сколько попытка нащупать себя в живом, не омертвевшем пространстве идеального дома и мужского доминирования, где она сама давно перестала быть отдельной личностью, превратившись в приложение к жизни мужа и сына. И вопрос «Кто я?» постепенно выходит на первый план, становясь экзистенциальным стержнем фильма.

Режиссер подтверждает свое кредо: «Именно через призму частного лучше всего видны разломы мира».

Библейское чудовище Левиафан был в одноименном фильме метафорой госмашины, перемалывающей, расплющивающей личность. Минотавр по Звягинцеву — личность, которая с аппетитом пожирает живых. Выживают лишь те, кто научился пережевывать других.

Семейная драма превращается в историю травмы системного безразличия, пестующего насилие, которое перестает быть исключением, растворилось в повседневности, стало нормой выживания.

Кульминация картин Шаброля и Звягинцева отличается принципиально. У Шарля — с его ледяной маской на лице и застывшей змеиной улыбкой — месть зреет исподволь. Глеб, как опытный бизнесмен, решает «разобраться» с любовником своей жены, напугать его. Так же, как он учил сына припугнуть одноклассника, который с ним конфликтует. Но, увидев откровенные снимки Галины, а потом смятую постель, у него срывает крышу. Здесь Звягинцев откровенно цитирует Шаброля. Например, замеревший взгляд героя на долгом крупном плане: он смотрит на эту самую постель. И глаза его медленно наполняет ненависть. Убивает соперника он не символом красоты — статуэткой Нефертити, а фотоаппаратом, свидетелем и участником предательства. Дальше Звягинцев разворачивает беспримерно долгую (почти 20 минут) сцену сокрытия следов преступления.

Уже в «Елене» герой Андрея Смирнова воплощал новый атомизированный индивидуализм, а между мужем и женой были «дистанции огромного размера». В «Нелюбви» травма недолюбленности, равнодушие оказывались наследственной болезнью, передающейся от поколения к поколению.

Как и во всех фильмах Звягинцева, в личной истории, как в молекуле, отражается разлом мира. В его универсальных притчах макропроцессы — распад институтов, тотальное недоверие, моральная пластичность, отсутствие эмпатии, кризис вчерашних ценностей и пустыня вместо новых — прорастают внутрь человека, разрушая интимные связи: между мужем и женой, родителями и детьми, братьями, друзьями.

Звягинцев использует стратегию микроскопа: через крушение конкретных судеб выявляет трещины цивилизации. Отказываясь от прямой демонстрации войны, автор наполняет кадр ее свидетельствами. Душераздирающими сценами: проводами на СВО, плакатами на улицах, товарняками с военной техникой. В этом мире с проникающей в него глобальной трагедией, интимная драма перестает быть частной — становится геополитической метафорой. Отказавшись от шабролевской моральной развязки,

«Минотавр», пожалуй, самое сильное и актуальное художественное высказывание конкурса. Уже скоро узнаем, насколько высоко картину, претендующую на главные награды, оценит жюри, которое возглавляет Пак Чхан Ук.