«Набережная неисцелимых»

Лучший вид на Венецию, где в садах Джардини идет Венецианская биеннале, открывается с «острова мертвых». В мудрой тишине Сан-Микеле, где с небом говорят кипарисы, ничто не нарушает покой веков. А через узкий пролив зелено-серого цвета — шум города, флаги национальных павильонов, очереди туристов, пресс-релизы на четырех языках, звон дорогих бокалов. Там идет праздник актуальности, намеков, трактовок, интуиции и высшего света, которым залита площадь Сан-Марко. Современность празднует там саму себя.

Я подхожу к могиле, на которой — буквы латиницей и несколько букетов цветов. Пара молодых людей, стоящих у белой плиты, кивают: «Здравствуйте». Где еще на Сан-Микеле могут встретиться люди, говорящие на русском языке? Конечно, у Бродского. Мне кажется, он бы вряд ли покинул остров ради Биеннале, где контекст важнее вещи, концепт важнее формы, а декларация намерений ценится выше самих намерений. Да и лишний шум Бродский не любил, поэтому приезжал в Венецию в основном зимой. Сегодня он как будто смотрит на город со стороны. Так лучше видно.

К причалу приходит vaporetto — теплоход-маршрутка, заменяющий в Венеции весь общественный транспорт сразу. До Академии искусств, фасад которой украшает огромная афиша Марины Абрамович, а внутри — шедевр Веронезе «Тайная вечеря», плыть недолго. Но прочитать напутствие Бродского мы успеем: «Идея превращения Венеции в музей так же нелепа, как и стремление реанимировать ее, влив свежей крови. Во-первых, то, что считается свежей кровью, всегда оказывается в итоге обычной старой мочой. И во-вторых, этот город не годится в музеи, так как сам является произведением искусства. Вы ведь не оживляете картину и тем более статую. Вы оставляете их в покое, оберегаете их от вандалов, орды которых могут включать и вас» («Набережная неисцелимых»).

Вапоретто остановится почти у входа в Академию, здание которой нужно обойти справа, чтобы, пройдя несколько минут по узким улицам города сквозь время, камень, воду и свет, оказаться на улице Ca Bernardo в библиотеке университета Ca Foscari, где и преподает сегодня историк русской литературы и культуры профессор Евгений Добренко, с которым мы договорились вместе смотреть на Биеннале со стороны.

«In minor keys»

«В минорных тонах» — так звучит тема 61‑й Венецианской биеннале этого года. Это призыв к искусству тихого голоса, периферийного зрения и опыта, к «минорным», но важным темам. Это акцент на слушании, меланхолии, памяти и надежде. Один из павильонов в этом мире декоративной идиллии будет открыт для публики всего 72 часа, и именно он ожидаемо окажется в центре скандала и повышенного внимания в дни предварительного показа. Павильон России откроется шумно, а потом закроется так же дерзко. Но так как мы договорились смотреть на Биеннале со стороны, к событиям внутри и снаружи этого павильона мы вернемся немного позже.

— А должен ли был российский павильон вообще открываться? Россия говорит, что культура выше политики. Оппоненты говорят, что политику игнорировать нельзя.

— Мы говорим об искусстве, которое вроде бы выше политики, часто забывая о том, что оно исторически всегда находилось рядом с властью и развивалось там, где были деньги, влияние, государство. Средневековое искусство росло под опекой церкви, а Ренессанс развивался под кураторством таких симпатичных персонажей, как Борджиа, например. Так что искусство неотделимо от времени и контекста. К тому же сегодня есть такой критерий, как этика. 

История Биеннале в этом году — это сплошной хаос: сначала России разрешили открыть павильон, потом правительство Италии выступило против этого решения, руководство ЕС отказало Биеннале в финансировании, Еврокомиссия предупредила о нарушении санкций, а потом вообще ушло в отставку жюри. Люди заигрались в политику. И сегодня весь мир обсуждает политический сюжет, и никто не обсуждает само искусство.

Но есть еще и такое понятие, как закон. Я бы лично действовал исключительно в легалистской рамке: против РФ на территории ЕС введены санкции.

В те же минуты, когда мы с профессором Евгением Добренко беседуем в аудитории факультета, публицист и бывший дипломат Александр Баунов*, живущий сегодня во Флоренции, пишет в социальной сети:

И в эти же минуты российский павильон распахивает свои двери. Сразу за ними гостей сканирующим и не самым гостеприимным взглядом встречает охрана — грозный кавказский ЧОП в кожаных куртках, у одного из охранников — детская маска зайчика на лице. Внутри гостей ждут хоровые плачи, тувинское горловое пение, музыка в стиле техно и балалайка. Это не перформанс и даже не инсталляция. Это жизнь.

«Бунт подростка»

— Накануне Биеннале в Москве в очередной раз прозвучали угрозы в адрес «коллективного Запада» и объединенной Европы, которую политик Сергей Караганов назвал «исчадием ада» и предложил превентивно уничтожить. Дмитрий Медведев перечислял города, откуда на Россию готовится нападение, Владимир Соловьев призывал «брать Лондон, Берлин, Париж», военкоры кричали о «войне с НАТО». И в это же время Москва делала все возможное, чтобы хотя бы на минутку открыть свой павильон на Биеннале в европейской стране НАТО. Нет ли противоречия?

— Есть такой термин «туман войны» (нем. Nebel des Krieges, англ. Fog of war). Искусство становится инструментом мягкой силы и провокации. Россия как будто бы спрашивает Европу «А что вы нам сделаете? Мы вас загоняем в тупик, а вы сами не знаете, что можете сделать в ответ». Конечно, это провокация и гибридная операция: туман войны — это пространство, внутри которого все события и смыслы целенаправленно искажаются. Мы живем в мире кривых зеркал.

Но если в послевоенные времена холодной войны Сталин уделял огромное внимание общественному мнению на Западе, отправляя своих эмиссаров в страны, где возобладали левые политические взгляды, — Италию, Францию, Испанию, где Эренбург и Фадеев вели «борьбу за мир» и популяризировали социалистические идеи. То сейчас нет самой идеи — России нечего экспортировать, кроме угроз. Государственная идеология России — милитаристский ресентимент и бравада. Это бунт подростка. Но он имеет эффект — никто не сделал так много для сплочения украинской нации и перевооружения Европы, как Кремль, который, подобно Блоку в «Скифах», кричит: «В последний раз — опомнись, старый мир! / На братский пир труда и мира, / В последний раз — на светлый братский пир / Сзывает варварская лира!» Бунт подростка, который сейчас мы видим, для России — состояние традиционное, вековое.

Но почему этот бунт оборачивается только на внешний мир? Откуда униженная покорность перед властью и феодальным порядком в своей стране? Причем, что интересно, бунт против соседей всегда имеют еще один интересный аспект: это непременно бунт против успешных соседей. Неправда, что в России ненавидят всех. Нет, только Запад. Тех, кто менее успешен и богат (от Сербии до Венесуэлы, от Сирии до Центрально-Африканской Республики), не ненавидят, а снисходительно похлопывают по плечу. В основе этого отношения лежит комплекс: неполноценности — в случае с Западом, и превосходства — в случае с Глобальным Югом.

Дерево корнями вверх

Венецианская Биеннале — не просто и даже не совсем выставка современного искусства. Это чемпионат мира среди стран, которые хотят миру что-то о себе рассказать, используя искусство как инструмент политической презентации. В павильонах стран не могут оказаться независимые художники, которых государство по каким-то причинам игнорирует, репрессирует, вычеркивает из жизни. Павильон каждый страны — ее афиша, вобравшая в себя смыслы, настроения, эмоции и переживания.

Российский проект называется The Tree Is Rooted in the Sky («Дерево, укорененное в небе»). В павильоне его корни действительно смотрят вверх, водка льется рекой, в уголке зала одиноко стоит неукрашенная елка, и уже с утра весь зал погружен в музыкальный рейв — там идет гламурная дискотека в духе глянцевых нулевых годов.

И кажется, что в этой звенящей под рейв тиши скоро не останется ничего, кроме голой елки, корни которой — не в небе, а в глиняном горшке в углу зала.

А что Россия вообще хочет сегодня сказать миру? Дерево корнями вверх — это историческое послание на тему «Не все так однозначно»?

— Это образ французского философа Симоны Вейль — «дерево, чьи корни питаются не землей, а светом, нисходящим сверху». Вероятно, в данном случае образ подчеркивает некую особость пути, и мы снова видим комплекс обиженного ребенка. Россия, будучи страной территориально огромной, требует своего особого места в мире, хотя все ее достижения — технологические, культурные, интеллектуальные — заимствованы в Европе задолго до Петра Первого. Россия в интеллектуальном аспекте — страна, импортирующая смыслы: из разных цивилизаций пришли религия и язык, литературная традиция и система государственного устройства, которая вообще в форме азиатской деспотии пришла с Востока и никуда не ушла. Это огромная лаборатория, в которой много веков идет антропологический эксперимент. Своим студентам, которым я преподаю введение в русскую культуру, часто привожу фразу британского историка, бывшего профессора Лондонского университета Джеффри Хоскинга: «Britain had an empire. Russia was an empire» («Британия владела империей, Россия была империей»). Британия, Испания, Франция владели империями, сердцевиной которых были национальные государства, сохранившиеся и после распада империй. А Россия — это империя, сотканная и собранная вокруг Кремля. И ее история последних трех столетий собрана вокруг мифологизированного центра, привита к стволу государственности.

Петр Первый начал собирать государство по европейскому образцу, он объявил Россию империей, а себя — императором. Ролевой моделью был Рим, Петр — это российский император Август. Но державу нужно было «историзировать», укрепить корнями в вековой истории. Так в ее государственную версию подверстали и Киевскую Русь, а потом и Московское царство, которое стало центром державы при Иване III, устояв после развала Орды.

На самом деле Русь родилась не как национальное государство, превратившееся в империю, а сразу как империя в форме лоскутного одеяла завоеванных территорий, собранных вокруг центра власти. В итоге Россия — уникальный пример страны, в которой объединились европейские культурные традиции и институции с азиатским форматом госуправления. Об этом писал даже Карл Маркс. Но главная государственная скрепа Руси — это тирания. Как только она ослабевает, держава разваливается. Сегодня она идет тем же путем, что в 1917 и в 1991 годах, и удержать скрепу в своих руках пытаются силовики. В России ФСБ стала аналогом КСИР. Но Иран — религиозное государство. У Франко, Салазара, Сталина в основе режима была идея, вокруг которой мобилизовалось все население. У России сегодня никакой объединяющей идеи нет. Остались только спецслужбы, которые и есть скрепа. В этой ситуации очень сложно что-то внятное сказать миру.

В этот момент у входа в цветочно-музыкальный гербарий павильона начинается совместная акция группы Pussy Riot** совместно с украинским движением Femen. Лица участниц скрыты балаклавами розового цвета, в отличие от лиц, тела многих участниц оголены. Символизм происходящего достигает апогея — маски снаружи оттеняют маски внутри павильона, где мелькает бородатый «зайчик». Вероятно, ему вообще запрещено выходить наружу, где идет карнавал брендов, у которых нет лиц. Внутри павильона грохочет техно.

«Время разбрасывать камни исторически кончилось»

— Кажется, государственный павильон РФ не дает ответа на главный вопрос — есть ли у России какой-то культурный потенциал?

— Европейская культура, завезенная в Россию в ходе реформ Петра в начале XVIII века, была основой европеизации всей страны, культурная традиция которой до этого была продуктом взаимодействия с Византией. Русская культура выросла в горшке.

Но завезенную почву надо наращивать, а в России десятилетиями проходило ее исчерпание, словно совком ее выгребали слой за слоем. Культура, если вернуться к исконному значению этого слова, — это процесс накопления. Он не может идти, когда постоянно приходят люди, которые разрушают все, что было создано ранее. Проблема в том, что в России в течение веков была возможна любая модернизация, кроме политической. Страна не может вытащить себя за волосы из болота деспотии, она раз за разом проваливается в эту трясину и начинает захлебываться. В атмосфере страха и архаики царства Салтычихи культура развиваться не может.

Но если нет свободы — нет и культуры. Россия слишком долго разбрасывает камни, и в конце концов оказывается, что камней просто не осталось. Это то, что мы сегодня видим. У страны просто нет сил: демографических, культурных, интеллектуальных, каких угодно. Страна осталась стоять на платформе. А поезд истории ушел.

Дальше, как мне представляется, российское отставание от цивилизации будет только нарастать. Множество талантливых людей ищут возможности уехать, потому что внутри страны они просто не могут реализоваться. Это как раз те люди, которые могли бы двигать вперед культуру, науку и вообще создавать что-то, а не просто пилить и ломать. В конце концов страна оказывается на задворках истории. Так уже было.

В 1928 году СССР привезла на Биеннале выставку, посвященную 10-летию Красной армии, иных культурных смыслов в то время у страны не нашлось. Так Венеция познакомилась с картиной Александра Дейнеки «Оборона Петрограда». Правда, в то время на Биеннале допускали и художников-эмигрантов, но все изменилось в 1932 году: организаторы обязали всех иностранных художников выставляться только в национальных павильонах. В 1936 году отношения между Москвой и Римом испортились окончательно, СССР вообще перестал участвовать в Биеннале. Советская культура вернется в Венецию только после смерти Сталина.

— История России развивается по спирали. Культурная оттепель неизбежна?

— Тирания действительно сменялась в России периодами оттепели, но только для того, чтобы потом вновь обрести свою исконную форму. Конечно, оттепель будет, причем, как и после смерти Сталина, ее будут проводить ближайшие соратники вождя. Но главный вопрос в том, останутся ли на дне того самого горшочка, в котором русская культура росла всего лишь около 300 лет, хоть какие-то корни.

Государство, уничтожая культуру слой за слоем, уже добралось до дна. А что там? Когда-то Дмитрий Сергеевич Лихачев сформулировал понятие «древнерусская литература», которая берет начало в XI веке. Но это были исторические летописи и хроники, они не были в классическом смысле литературой. Главными образцами словесности были «Слово о полку Игореве» и, например, «Задонщина». Но это памятник именно словесности, а не литературы. А культура — это то, что постоянно развивается и продолжает порождать смыслы. Караваджо и Дон Кихот порождают смыслы, образы и интерпретации, а летопись «Задонщина» — нет.

Культура должна нарастать слой за слоем, а в России вымывается последний слой. В стране маркируются классики, идут книжные погромы. Уезжают режиссеры, писатели, актеры, разрушен театр, в кино введена цензура. Вся культурная почва в очередной раз вытоптана сапогами. И в итоге на дне горшка не осталось земли. На грабли страна может наступать долго, но грабли в итоге кончатся, а почва в конце концов исчерпается.

Я же слежу за литературой, там — тишина. «Коллективный Прилепин» — это финал русской прозы. А такие персонажи, как Проханов или Мориц, — это уже клиника. Да, в России продолжают выходить книги, но это симуляция литературного процесса. Эти работы по своему художественному уровню не дотягивают не то что до литературы 1920-х, но даже близко не стоят к литературе 1960–80-х, где были Солженицын и Гроссман, Трифонов и «деревенщики». То есть это даже не тупик, за которым стоит стена, это конец. Рельсы кончились. Россия якобы борется за свой суверенитет, за свою культурную идентичность, но в итоге она как раз ее и потеряет.

Вапоретто, который увозит туристов с «набережной неисцелимых» в сторону острова Сан-Микеле, встречает плакатом с цитатой французского художника Патрика Мимрана: «Искусство, которое питается политикой, рано или поздно умрет от недоедания». Конечно, на Биеннале в этом году говорили не только о политике. Кто-то — тихо и задумчиво, как отражение неба в воде на телеэкранах в павильоне «Still Joy — from Ukraine into the world» украинского коллекционера Виктора Пинчука. Кто-то громко и распугивая голубей — как Pussy Riot, у активисток которых в итоге полиция вынула батарейки из мегафонов на площади Сан-Марко, потому что слышно было и так. Ну а кто-то пел хором под балалайку и изображал девочку на шаре под звуки аккордеона в «тумане войны» на расстоянии в 956 км от линии фронта.

Формула «In minor keys» была соблюдена только на кладбище Сан-Микеле, где никто не шумел о бренном, всегда говорил о вечном, и был несказанно прав, завещая нам: «Оберегайте искусство от вандалов, орды которых могут включать и вас».

* Внесены властями РФ в реестр «иногаентов».

** Признаны экстремистскими и запрещены в РФ.