«Перед прочтением сжечь»

Он сразу стал библиографической редкостью и остался ею по сей день — даже на фоне томов с произведениями Айзека Азимова и Роберта Шекли, Станислава Лема и Артура Кларка, Рэя Бредбери и Курта Воннегута, Клиффорда Саймака и Гарри Гаррисона.

В этом томе были две повести Аркадия и Бориса Стругацких — «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу».

Первая была написана в 1963-м, вторая — в 1964-м, обе были ранее опубликованы, но самым известным изданием был и остается именно седьмой том БСФ, сделавший обе повести культовыми для советской интеллигенции. Хоть и по совершенно разным причинам.

«Сказка для научных сотрудников младшего возраста», как назвали ее авторы, была задумана еще в конце 50-х годов. Как вспоминал Борис Стругацкий (цитируем его книгу «Комментарии к пройденному»), это должна была быть повесть о «магах, ведьмах, колдунах и волшебниках.

«Мы совершенно не представляли себе сначала, какие события будут там происходить, знали только, что героями должны быть персонажи сказок, легенд, мифов и страшилок всех времен и народов. И все это — на фоне современного научного института со всеми его онерами, хорошо известными одному соавтору из личного опыта, а другому — из рассказов многочисленных знакомых-научников. Долгое время мы собирали шуточки, прозвища, смешные характеристики будущих героев и записывали все это на отдельных клочках бумаги (которые потом, как правило, терялись). Реального же продвижения не происходило: мы никак не могли придумать ни сюжета, ни фабулы», — вспоминал Борис Натанович, имевший «личный опыт» работы в Пулковской обсерватории.

При этом название «Понедельник начинается в субботу» к тому времени уже существовало, и его история тоже описана в этих воспоминаниях:

«Надо сказать, что начало 60-х было временем повального увлечения Хемингуэем. И вот однажды, когда БН сидел у себя на работе в Пулковской обсерватории, раздался вдруг звонок из города — звонила старинная его подруга Наташа Свенцицкая, великий знаток и почитатель (в те времена) Хемингуэя. «Боря, — произнесла она со сдержанным волнением. — Ты знаешь, сейчас в Доме книги выбросили новый томик Хэма, называется «Понедельник начинается в субботу»…» Сердце БН тотчас подпрыгнуло и сладко замлело. 

БН не сомневался ни секунды:

«Брать! — гаркнул он. — Брать сколько дадут. На все деньги!..»

Ангельский смех был ему ответом…

Шутка получилась хороша. И не пропала даром, как это обычно бывает с шутками! БН сразу же конфисковал прекрасную выдумку, заявив, что это будет замечательное название для будущего замечательного романа о замечательно-безнадежной любви. Этот роман никогда не был написан, он даже никогда не был как следует придуман, конфискованное название жило в записной книжке своей собственной жизнью, ждало своего часа и через пару лет дождалось. Правда, АБС придали ему совсем другой, можно сказать, прямо противоположный, сугубо оптимистический смысл, но никогда потом об этом не жалели».

Мы — их читатели — тем более не жалели об этом. И не только младшие, но и старшие научные сотрудники.

А тогда была весна 1966 года (кто постарше, тот помнит, конечно). И хотя оттепель уже заканчивалась (о чем ниже), «Понедельник…» еще был пронизан светлым и оптимистичным оттепельным настроением.

Его героям работать было куда интереснее, чем отдыхать, они занимались проблемами смысла жизни и человеческого счастья, трудились в институте НИИЧАВО (НИИ ЧАродейства и ВОлшебства), где были «неограниченные возможности для превращения человека в мага», и смеялись над демагогами и неучами, обремененными высокими должностями.

Недаром очевидным прототипом профессора Выбегалло (имя, мгновенно ставшее нарицательным) был недоброй памяти академик Трофим Лысенко, на момент написания книги еще бывший в силе и не снятый с руководящих постов (это случится в 1965-м). В свою очередь, прототипом одного из положительных героев — заведующего «отделом линейного счастья» НИИЧАВО Федора Симеоновича Киврина — был знаменитый фантаст Иван Антонович Ефремов…

И все же, все же, все же: эта книга воспитала не одно поколение ученых и очень и очень многих привела на эту стезю — в надежде, что жизнь будет хоть немного похожей на эту сказку. Далекие 60-е вообще были годами массовой веры во всемогущество науки — казалось, что еще вот-вот, и будут решены все ранее неразрешимые проблемы и разгаданы ранее не поддававшиеся загадки природы. И потому в том числе «Понедельник…» читали и перечитывали — как образ того мира, в котором научным сотрудникам разного возраста отчаянно хотелось жить и работать.

Мира, где мракобесы и демагоги будут терпеть заслуженные поражения, а созданные ими по своему образу и подобию «кадавры, желудочно неудовлетворенные»» будут взрываться, оставляя лишь вставные челюсти и пуговицы. Где наука будет самым увлекательным занятием в мире, а для того чтобы стать магом, нужно будет меньше думать о себе и больше — о других и знать так много, что количество перейдет, наконец, в качество. И где будет принята «рабочая гипотеза, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же».

Окружающий мир, как уже сказано, был совсем другим. Но это не мешало нам мечтать о другом мире.

И потому мы вешали в лабораториях плакаты, как в «Понедельнике…»: «Нужны ли мы нам?» (по воспоминаниям Бориса Стругацкого, такой лозунг действительно висел в лаборатории одного из научных институтов).

Перебрасывались фразами из «Понедельника…»: 

Писали на рабочих документах «Совершенно секретно. Перед прочтением сжечь» и мечтали о возможности изготовить себе «дублей».

И постепенно, хотя и далеко не сразу, начинали понимать то, что сформулировано в самом конце книги. Об этом главному герою «Понедельника…», программисту Саше Привалову, говорит директор НИИЧАВО Янус Полуэктович Невструев: «Не существует единственного для всех будущего. Их много, и каждый ваш поступок творит какое-нибудь из них. Вы обязательно это поймете»…

Вторая из повестей, вошедших в седьмой том, — «Трудно быть богом», — как раз и была о будущем. Правда, о далеком — о середине XXII века (в хронологии Мира Полудня братьев Стругацких действие повести происходит в 2152 году).

Процитируем «Комментарии к пройденному», где рассказывается, что на стадии замысла эта повесть начиналась как веселая, чисто приключенческая, мушкетерская. И должна была называться вовсе не «Трудно быть богом», а «Седьмое небо». Повесть о «нашем соглядатае на чужой феодальной планете», «вся в приключениях и хохмах, с пиратами, конкистадорами и прочим, даже с инквизицией».

Вот отрывок из письма, которое в марте 1963 года Аркадий Стругацкий отправил брату Борису:

«Существует где-то планета, точная копия Земли, можно с небольшими отклонениями, в эпоху непосредственно перед Великими географическими открытиями. Абсолютизм, веселые пьяные мушкетеры, кардинал, король, мятежные принцы, инквизиция, матросские кабаки, галеоны и фрегаты, красавицы, веревочные лестницы, серенады и пр. И вот в эту страну (помесь Франции с Испанией или России с Испанией) наши земляне, давно уже абсолютные коммунисты, подбрасывают «кукушку» — молодого здоровенного красавца с таким вот кулаком, отличного фехтовальщика…»

И еще один отрывок из этого письма:

«Всю программу, тобою намеченную, мы выполним за пять дней. Предварительно же мне хочется сказать тебе, бледнопухлый брат мой, что я за вещь легкомысленную. Чтобы женщины плакали, стены смеялись и пятьсот негодяев кричали: «Бей! Бей!» — и ничего не могли сделать с одним коммунистом…»

1 декабря 1962 года Никита Хрущев приехал на выставку художников-авангардистов в Манеже. Где топал ногами и не выбирал выражений.

После чего, как вспоминал Борис Стругацкий, «словно застарелый нарыв лопнул. Гной и дурная кровь заливали газетные страницы. Все те, кто последние «оттепельные» годы попритих (как нам казалось), прижал уши и только озирался затравленно, как бы в ожидании немыслимого, невозможного, невероятного возмездия за прошлое — все эти жуткие порождения сталинщины и бериевщины, с руками по локоть в крови невинных жертв, все эти скрытые и открытые доносчики, идеологические ловчилы и болваны-доброхоты, все они разом взвились из своих укрытий, все оказались тут как тут, энергичные, ловкие, умелые гиены пера, аллигаторы пишущей машинки. МОЖНО!..

Нам было не столько страшно, сколько тошно. Нам было мерзко и гадко, как от тухлятины. Но одно стало нам ясно, как говорится, до боли. Не надо иллюзий. Не надо надежд на светлое будущее. Нами управляют жлобы и враги культуры. Они никогда не будут с нами. Они всегда будут против нас. Они никогда не позволят нам говорить то, что мы считаем правильным, потому что они считают правильным нечто совсем иное. И если для нас коммунизм — это мир свободы и творчества, то для них коммунизм — это общество, где население немедленно и с наслаждением исполняет все предписания партии и правительства.

Осознание этих простых, но далеко для нас не очевидных тогда истин было мучительно, как всякое осознание истины, но и благотворно в то же время. Вся задуманная нами «веселая, мушкетерская» история стала смотреться совсем в новом свете. Мушкетерский роман должен был, обязан был стать романом о судьбе интеллигенции, погруженной в сумерки средневековья…»

Таким он стал в некоторой степени — «интеллигентами, погруженными в сумерки средневековья», можно назвать лишь нескольких героев повести.

Отец Гаук (гибнущий от рук серых штурмовиков) и брат Нанин (автор «Трактата о слухах»), поэт Цурэн Правдивый (отправленный в изгнание) и писатель Гур Сочинитель (сам бросавший свои книги в огонь), грамотей Киун (бегущий из Арканара) и, конечно, доктор Будах. Которого спасает главный герой — земной разведчик (слово «прогрессор» в творчестве братьев Стругацких появилось лишь в 1979 году, в повести «Жук в муравейнике»), благородный дон Румата Эсторский.

И суть повести — не просто в печальной судьбе арканарской интеллигенции. И не в десятках выражений, которые превратились для многих представителей интеллигенции советской в своего рода опознавательный знак «своего», единомышленника, думающего о происходящем в стране примерно так же, как и ты.

«Розги налево, ботинок направо», «Мерзко, когда день начинается с дона Тамэо», «Совершенно не вижу, почему бы благородному дону не взглянуть на ируканские ковры», «Барон поражал воображение. В нем было что-то от грузового вертолета на холостом ходу», «Одного отравит, другого вылечит», «в постскриптуме простыми словами было написано, что она, собственно, ждет от этой встречи» и многие, многие другие. 

Очень многое в «Трудно быть богом» безошибочно примерялось нами либо к окружающей реальности, либо к совсем недавней.

И то, что надобны не умные, а верные, укладывалось в нее практически идеально — это было практикой советской жизни. И то, что «горожане перестали распевать куплеты политического содержания, стали очень серьезными и совершенно точно знали, что необходимо для блага государства». И то, что «теперь не уходят из жизни. Теперь из жизни уводят» (как писал отец Гаук). И то, что «король, по обыкновению, велик и светел, а дон Рэба безгранично умен и всегда начеку». И то, что «правда — это то, что сейчас во благо королю, все остальное ложь и преступление». И то, что «заговоры раскрываются вовремя, колдунов и подозрительных книгочеев сажают на кол». И про «основные установления нового государства — слепая вера в непогрешимость законов, беспрекословное оным повиновение, а также неусыпное наблюдение каждого за всеми». И конечно, самое знаменитое: «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят черные».

Минуло шесть десятилетий — но все это, что нельзя не заметить, с каждым днем все актуальнее (хотя три десятилетия назад казалось, что почти все устарело).

А еще были в повести предельно понятные тогда намеки — даже с учетом правок текста. Как вспоминал Борис Натанович, «по совету И.А. Ефремова мы переименовали министра охраны короны в дона Рэбу (раньше он у нас был дон Рэбия — анаграмма слишком уж незамысловатая, по мнению Ивана Антоновича)». Но все те, кто умел хоть немного читать между строк (а таких среди читателей Стругацких было немало), прекрасно понимали, кто имелся в виду. Тем более что очень во многих семьях этих читателей были расстрелянные или сидевшие по политическим статьям в сталинские годы и помнившие лагеря, пересылки, лесоповал и вертухаев на вышках…

Ну а главным в повести было то, что всегда было главной темой творчества братьев Стругацких, — проблема выбора. 

Румата, говоря со своими товарищами с Земли, работающими на планете, называет принцип их работы — Проблему Бескровного Воздействия — научно обоснованным бездействием и оказывается прав, когда к власти в Арканаре после серых действительно приходят черные.

Когда Арканар превращается в «базу феодально-фашистской агрессии» и многолетняя работа земных разведчиков, по словам Руматы, «пошла насмарку».

Когда гибнет его возлюбленная Кира, и после этого уже не столько дон Румата, сколько землянин Антон берет в руки оружие, чтобы убивать, и выходит в свой кровавый путь к королевскому дворцу. Где потом, когда земляне сбрасывают на город шашки с усыпляющим газом, становится «видно, где он шел», а во дворце среди убитых находят в том числе и дона Рэбу…

Наверное, некоторые из тех, кто читал эту повесть, воспринимали ее просто как ладно скроенный боевик в средневековом антураже — не особенно вдаваясь в размышления, сомнения и колебания Антона-Руматы и его товарищей. Тем более что собственно фантастических деталей — кроме самого факта наличия земной миссии на отсталой планете, упоминания «нуль-физики» (исследующей мгновенную телепортацию) и «малогабаритного полевого синтезатора «Мидас» — в повести практически нет.

Но другая часть читателей — именно для них «Трудно быть богом» и стала культовой — прекрасно понимала, о каком мире на самом деле пишут авторы, маскируя это от цензоров фантастической оболочкой. Именно у них Стругацкие своими книгами воспитывали тот самый, «невосторженный образ мыслей», ненавидимый властями как в советские, так и, увы, в нынешние времена.

Поняли это и критики — недаром, как вспоминал Борис Стругацкий, «по выходе книги реакция определенного рода последовала незамедлительно. Пожалуй, это был первый случай, когда по Стругацким ударили из крупных калибров. Академик АН СССР Ю. Францев обвинил авторов в абстракционизме и сюрреализме, а почтенный собрат по перу В. Немцов — в порнографии. К счастью, это были пока еще времена, когда разрешалось отвечать на удары, и за нас в своей блестящей статье «Миллиарды граней будущего» заступился И. Ефремов. Да и политический градус на дворе к тому времени поуменьшился. Словом, обошлось».

В последующие годы «Трудно быть богом» выходила многократно. В разных изданиях. Но это — в седьмом томе БСФ — так и осталось самым знаменитым и ценимым поклонниками творчества братьев Стругацких.

Михаил Ахматский