Быть Александром Рагулиным

Вообще-то близнецов Рагулиных-хоккеистов, родившихся в семье архитекторов в Москве за полтора месяца до начала Великой Отечественной — трое, просто Анатолия и Михаила страна знает меньше, чем Александра, в котором народ видел идеального «героя ледовых баталий», былинного богатыря, рыцаря без страха и упрека. И так до конца и не поверил, что уходил Палыч из жизни инвалидом второй группы. Богатырское сложение — не всегда синоним богатырского здоровья: чем больше талант, тем тяжелее ноша, а у славы есть своя цена.

Над своим монументальным имиджем он мог подшучивать, напоминая в эти моменты себя прежнего. Трудно представить, но на заре туманной юности был Палыч худой, смешливый и самый в нашем хоккее быстрый — его первому серьезному тренеру, легендарному основателю воскресенского «Химика» Николаю Семеновичу Эпштейну, можно верить. Братья-близнецы хорошо бы смотрелись в джазовом трио (Саша, естественно, за контрабасом), но они, уже играя в оркестре, даже за дипломом в музыкальную школу не пошли — хоккей, к неудовольствию интеллигентной мамы Софьи Викторовны, уже окончательно победил. Все братья променяли музыкальные инструменты на хоккейные клюшки — не знаю, как музыка, а хоккей, несомненно, выиграл.

В год дебюта Александра на чемпионате мира-1961 в Швейцарии Анатолия включили в четверку лучших вратарей страны. Михаил в амплуа нападающего тоже подавал большие надежды, не случайно великий Тарасов переманил в ЦСКА вместе с Александром и его. Анатолий перешел в ЦСКА чуть позже, стал в его составе чемпионом СССР. В середине 60-х, когда карьера Анатолия и Михаила шла на спад, Александр был уже олимпийским чемпионом и в популярности не уступал первым космонавтам. 

Александру славы досталось неизмеримо больше братьев, но и цену он заплатил немалую, уйдя из жизни в 63 года. Через 12 лет после него покинул этот мир Анатолий. Семейные традиции долгожительства воплотились лишь в Михаиле Павловиче Рагулине, который долго и успешно работал тренером.

…В начале столетия мне повезло трижды обстоятельно, по несколько часов беседовать с самым знаменитым из братьев — в госпитале в «Сокольниках», в ветеранском кабинете в ледовом дворце ЦСКА на Ленинградском проспекте, в квартире в «генеральском» доме на «Соколе». Александр Павлович не занимался подведением итогов и не философствовал на тему бренности жизни. Он вообще собирался жить долго — не столь долго, как его давний приятель (и очень дальний родственник), прославленный фигурист Олег Протопопов, над доктриной «правильной жизни» которого Рагулин добродушно посмеивался, но «нормально долго».

И в гулких коридорах военного госпиталя, и в рабочем кабинете, и в домашней обстановке в комнате, опасно напоминавшей музей — с живописным портретом хозяина в полный рост, где на стенах не хватало места для медалей, фотографий и атрибутики, — он неизменно подшучивал над собственным классическим образом. Юмор Рагулина был своеобразный — не лобовой, с легкой долей самоиронии, при том что цену себе знал, свою миссию в хоккее воспринимал достаточно серьезно и к наградам как к безделушкам не относился.

Солидных кабинетов у него никогда не было. Из игровой раздевалки плавно в тренерскую не переместился, у него вообще не было плавного перехода к «мирной» жизни, о чем он вспоминать не очень-то любил. Играл — все на руках носили, закончил — оказался никому не нужен. Трагедии счастливо избежал (в отличие от некоторых его друзей), но драмы не мог избежать точно. Поэтому так хорошо понимал «товарищей по несчастью», поэтому так много и занимался ветеранами.

Он знал цену неблагополучию, не забывал о нем и в достаточно комфортном (в последние годы) существовании. Он не стыдился того, что в годы наивысшей популярности подзарабатывал тем, что привозил из-за границы на продажу то медицинские браслеты, то часы. Он долго искал свое место в новой для себя жизни. Тренерская работа «не легла на душу» — для нее он был слишком мягок и не слишком требователен. Хотя и знаний хватало, и опыта, не говоря уже об авторитете. 

Жил несуетно; идеальный образ, как мог, поддерживал, и только самые близкие знали, чего ему стоило «быть Рагулиным».

— Рановато закончил, скрывать не буду. Не сам — «закруглил» меня Анатолий Владимирович Тарасов, так в 32 года все и завершилось. Нынче вон нападающие до сорока лет играют, не говоря уже о защитниках. Тогда, правда, редко кто до 33-х в большом хоккее доживал. Я-то вполне мог еще три-четыре года погоды не портить — но раз «сам» решил от меня избавиться, то это уже ничем прошибить было нельзя. Самое обидное, что из сборной не выгоняли — принявший сборную после Саппоро Всеволод Михайлович Бобров ко мне очень хорошо относился. Весной 72-го в третий раз стал олимпийским чемпионом, осенью участвовал в исторической суперсерии СССР — Канада и только два матча пропустил (в том числе и последний, кстати). Весной 73-го чемпионат мира проходил в Москве, мы выиграли его с фантастическим стопроцентным результатом (кажется, сто шайб за турнир забросили) и вернули себе звание чемпионов. Никаких претензий по игре ко мне не было, не за былые заслуги меня в сборной держали, не без моей помощи в люди вышли и Гена Цыганков, и Володя Лутченко, и Сашка Гусев. С лишним весом — да, проблемы имелись, но до лета 73-го как-то на них в ЦСКА не слишком обращали внимания, ну не мешал он мне никогда! А тут… Объявили, что плохо готов и что на меня больше не рассчитывают. В воскресенский «Химик», который меня воспитал, не дали вернуться, в ленинградский СКА я сам не пошел.

Проводы ничем особенным не запомнились. Нас «на пенсию» с Толей Фирсовым отправляли — на Призе «Известий», согласно традиции. Я-то на нем играть собирался… Звания майора присвоили. Вручили подарки, на руки подхватили — и чао, бамбино, сорри! Хорошо хоть не уронили. А кто из нашего поколения доиграл до конца? Да никто. Разве что Витя Кузькин, но это редчайшее исключение.

…К «мирной жизни» готов не был. Оттого и проблем хватало. От ЦСКА куда меня только не посылали выступать. «Банкет» длился несколько лет, жил, так сказать, в «свободном полете». От начальства доставалось, в конце концов вырулил, но… Здоровье-то не сам хоккей отнимает (хотя и он тоже) — в основном образ жизни после завершения карьеры. Я это очень хорошо на своем опыте узнал, как инвалид второй группы говорю со знанием дела. Впрочем, и тренерская работа здоровья не добавляет. Когда в Новосибирске армейскую команду тренировал, много «открытий» сделал… и инфаркт прихватил, конечно, совсем не случайно…

В плане карьеры особенно никуда не рвался. Настолько «наелся» хоккеем, что тренерская работа с ее постоянной ответственностью довольно быстро стала тяготить.

Хотя о своей работе в школе ЦСКА могу только хорошее вспомнить. Толковую молодежь воспитывал, первенство Союза ребята выигрывали. Надеюсь, и меня добрым словом они вспоминают.

Вот сейчас ветеранами много занимаюсь. Дело ведь не только в том, что хочется помочь людям поддержать форму и как-то разнообразить жизнь — многих элементарная нужда на лед гонит. Говорю о тех, кто играл в хоккей до больших денег, ничего не успел заработать и оказался не востребован в сегодняшней непростой жизни.

Вот о них больше всего и болит душа.

…«Александром Палычем», или просто Палычем, меня в ЦСКА далеко не сразу стали звать. Это одна из легенд Анатолия Владимировича Тарасова, он умел красиво подать историю. Какой там «Палыч», если я в сборной еще пару Сологубов — Трегубов застал, а моим первым партнером был Генрих Сидоренков — люди легендарные, из первопроходцев?

В когорту великих я еще из «Химика» попал, в 1961-м. Трясся страшно. Играли в Москве с канадцами контрольный матч, и у меня провалилось лезвие на одном коньке. Думаю, если скажу — на лавку сяду, а там, не дай бог, совсем из состава выведут. Конкуренция-то страшенная! Так на одном коньке и доиграл — хорошо еще, что легко победили, отлегло от сердца. Местом в сборной дорожили. Борис Майоров до сих пор смеется, вспоминая, как я опоздал на автобус, отправлявшийся с базы в Архангельском. Через все поле бежал и махал руками, пока меня не увидели…

Никакой дедовщины не было. Была дедовщина профессиональная, когда за ляп могли напихать и заслуженному-перезаслуженному. Без всякой грубости, но жестко. Особенно нам доставалось, защитникам, — попробуй передачу не в крючочек отдать Локтеву или Альметову! Прилюдно стыдить не будут, но замечать перестанут, если не будешь стараться сделать так, как надо. Тренируйся так, чтобы в игре было удобно партнеру, — на этом многое строилось в сборной СССР золотой ее поры и многое объясняло. Знаменитым первым пасом все защитники владели: кто-то чуть лучше, кто-то чуть хуже, но главное — владели. Сейчас-то особо мудрить не надо, на такие мелочи никто и внимания не обращает. Сыграл через борт — и все дела.

Из «Химика» у меня была две дороги — в ЦСКА на лед в хоккейной форме или на Дальний Восток в форме армейской. Это мне очень доходчиво объяснили, когда я хотел назад свое заявление забрать — очень уж перед Эпштейном было неудобно (Николай Семенович о моем переходе случайно узнал, когда мы летом на пляже в Ялте встретились). Но все было предопределено и решено на самом высоком уровне.

…В молодости, можно сказать, отдыхали на полную катушку. Канар или Мальдив мы не знали. Нам Хосты и Ялты, Алушты и Гурзуфа хватало. Люди мы армейские, с путевками в ведомственные санатории проблем не было, так что после сезона — море, девушки (пока в холостяках ходили), месяц как один день пролетал. Компания у нас с Витей Кузькиным и Аликом Зайцевым славная была…

Но мы в них не особенно и нуждались, на пляжах бока не пролеживали. Футбольчик немножко, волейбол, теннис — всё в свое удовольствие. Да и подлечиться, как правило, нужно было. И мы прекрасно знали, что по возвращении начнется самое тяжелое — предсезонная подготовка, тяжелейшая работа. Так что надо было успевать использовать отпуск по полной. В семейном варианте море тоже оставалось главным пунктом отпускной программы.

О тарасовских тренировках ходят легенды, но он во многом сам их создавал и поддерживал. Кроссы, к примеру, вообще не бегали. Четыреста метров — «ну вы, Анатолий Владимирович, даете… Мы что, легкоатлеты?!». Короткие отрезки, да еще с отягощениями, да еще в гору — это было. Но кроссов — не помню. Упор делался на интенсивность и разнообразие. На всякие фирменные штучки Тарасов был мастер — но и они не были из разряда чего-то совсем невозможного и невыполнимого. Особенно когда привыкнешь и втянешься. Атлетический баскетбол, бег по лестнице (бывало, и на плечах кого-то несешь, или сам сидишь, что для «нижнего» со мной было непросто, как вы понимаете), борьба «один против двоих», атлетические упражнения — всего и не упомнишь. Многое вошло в арсенал, который и по сей день используется. Та же раскатка перед матчем — тоже ведь тарасовская наработка.

Очень важно, что рядом с ним в сборной был Аркадий Иванович Чернышев — тоже великий тренер и совсем другой по характеру человек, умевший сглаживать углы и не переть дуром.

От серьезных травм Бог избавил, хотя меня ни от каких таких опасных (и тем более конфликтных) ситуаций на площадке не оберегали (это все опять же «придумки» Тарасова, как и та, что я «разруливал» внутрикомандные проблемные ситуации и определял, кого и как наказывать; какое там — я сам не раз и не два, проштрафившись, попадал под горячую руку). Ушибы, порезы всякие, конечно, случались, шайбой доставалось, под глаз клюшкой попадали, зубы вышибали, сотрясение мозга случалось — но всё это мелочи. В те годы в хоккей играли, а не дрались и не калечили друг друга. Свен Юханссон-«Тумба» зубы мне как-то «по-приятельски» выбил — но не со зла, естественно. Ко мне особенно с этим не лезли. Знали: если что чего — скручу в бараний рог. Самый большой отдых по ходу сезона получился перед Олимпиадой в Саппоро в 72-м, когда мизинец сломал. Месяц был без хоккея, тосковал ужасно.

Канадцы и американцы знали, что с нами драться бесполезно. Исключение составляет суперсерия-72, когда в московской ее части они пошли ва-банк и просто взбесились. Потому что другого выхода не было — можно сказать, судьба главного их вида спорта на кону стояла. Понимали, что, если проиграют серию, их хоккей получит страшный удар, от которого может и не оправиться. А так они получили огромный стимул и этим стимулом воспользовались на полную. В отличие от нас.

…То, что Рагулина нельзя было пройти, — тоже легенда. Но из всех других наиболее близкая к истине. Габариты значение, конечно, имели (в мое время защитников мощнее меня, пожалуй, не было) — но это больше «на экспорт», для международных матчей. Для многих наших нападающих, невероятно быстрых и техничных, «большие» защитники просто подарком становились. Но не я! Евгений Зимин иногда вспоминает, как он меня однажды перехитрил — на всю жизнь запомнил. 

Дольше всего поддерживал приятельские отношения с Ульфом Стернером. Умнющий был шведский нападающий, его надо было не просто «перебодать», но переиграть. Сколько раз мы друг против друга выходили — не сосчитать, но сражались, если можно так сказать, интеллигентно. После чего и повод для общения находили всегда. Когда бываю в Швеции, обычно встречаемся. Видели пластиковый «дипломат» под набор рюмок с водкой «Абсолют» у меня в «ветеранской» комнате в ЦСКА? Так это он мне подарил во время чемпионата мира, как раз на день рождения. Бутылка, естественно, пустая, до вечера она в тот же день не дожила.

Никаких видеозаписей у меня не осталось. Что-то, правда, дарили, но я не пересматривал. Было — прошло. Кто видел, тот знает. А у меня все мои игры и так перед глазами, с первого до последнего выхода на лед.

Перебирать архивы — значит подводить итоги. А я еще не хочу их подводить.

…Последняя наша встреча была летом 2004-го. Палыч пребывал в прекрасном настроении и, казалось, в добром здравии. Строил планы на осень, собирался в очередную важную поездку — «дома долго сидеть не люблю». Знал, что нужен хоккею — само его присутствие в нем внушало спокойствие и уверенность в том, что все наладится.

Собственно, так и на льду было.