Не толпитесь перед гардеробом

Типичный образ писательского музея в России хорошо известен. Пресловутая литературоцентричность нашей культуры придала местам проживания классиков особую сакральность, поэтому почти каждому, кому довелось побывать еще в школьные годы на экскурсиях в Ясной Поляне, Михайловском или многочисленных мемориальных домах-квартирах Москвы и Петербурга, знакомо то трепетное ощущение сопричастности чему-то далекому и важному, что может иногда возникать в этих пространствах. К сожалению, это ощущение не универсально, так как уже в школе мысль о том, что именно «здесь жили и творили» (а также спали и обедали) Пушкин или Толстой, может необязательно казаться такой впечатляющей, а уж в более взрослом возрасте разрыв между бытовой и творческой сторонами писательской жизни становится еще более очевидным. Оттого основной базой посетителей литературных домов-музеев являются школьники и туристы.

И все же практика музеефикации наследия великих русских писателей, зародившаяся еще до революции и достигшая своего расцвета в советскую эпоху, превратила дом-музей каждого классика в своего рода храм — место поклонения конкретному автору через приобщение к тому пространству, в котором создавались его произведения. 

Комическую сторону жизни государственного писательского музея в советскую эпоху хорошо показал Сергей Довлатов в повести «Заповедник», где главный герой, устраивающийся работать в Пушкинских горах, выясняет, что по-настоящему подлинными здесь являются лишь «река, холмы, деревья — сверстники Пушкина». Как известно, многие мемориальные места пострадали во время Гражданской и Великой Отечественной войн, а некоторые и без этого не могли собрать экспозицию из подлинных вещей. Поэтому даже если где-то сохранилось больше экспонатов, имевших прямое отношение к писателю, любой дом-музей в лучшем случае может быть лишь реконструкцией бытовой обстановки прошлых веков, неизбежно далекой от восприятия самих обитателей этих домов.

Сегодня эти вещи могут показаться очевидными большинству посетителей музеев, и все же культурная инерция в этом случае остается слишком сильной, и государственная модель «музея-храма», переносящего гостей в ту самую обстановку, в которой «жил и творил» тот или иной писатель, остается для современной России главенствующей. Однако в последнее время наметились некоторые важные сдвиги в этой парадигме, и только за последние полгода в Москве и Санкт-Петербурге открылось сразу два частных литературных музея, которые предлагают совершенно другую модель мемориального пространства. Это Музей ОБЭРИУ на Съезжинской улице в Питере и музейный дом «Первая дача» в Доме творчества Переделкино.

Впрочем, прежде чем рассказать подробнее о двух этих площадках, следует упомянуть очевидный «прототип» этой новой модели, а именно — музей-квартиру Иосифа Бродского «Полторы комнаты» в Петербурге, открывшуюся в 2020 году после растянувшегося на годы процесса реализации проекта. Одним из главных решений при создании экспозиции стал радикальный отказ даже от попыток реконструировать ту обстановку, в которой прожил будущий нобелевский лауреат 17 лет своей жизни до эмиграции из СССР. Из-за сведения предметной части экспозиции к минимуму важнейшее значение здесь приобрели экскурсии, без которых посещение невозможно и которые больше даже похожи на увлекательные интерактивные лекции. Что немаловажно, ни одна из экскурсий по музею не обходится без рассказа о соседке Бродского по коммунальной квартире Нине Васильевне Федоровой, так и не согласившейся даже после долгих уговоров продать музею свою часть квартиры и продолжающей жить там и сегодня, в год своего 90-летия. Парадоксальным образом едва ли не самым «подлинным», что оказывается в «Полутора комнатах», становится осознание, что буквально за стеной продолжает жить человек, разделявший с поэтом одно пространство более 50 лет назад. В остальном же квартира, где жил сам Бродский, представляет собой подчеркнуто пустое пространство, где единственным истинным экспонатом являются стены, с которых в ходе ремонта убрали поздние наслоения.

Бродский для этого места — фигура для внимательного изучения, а не слепого поклонения, причем исследуются даже не столько биография и творчество поэта, сколько более универсальные категории вроде времени, пространства и памяти. Контраст между наполненностью и удобством расширенной части музея и оголенной пустотой самой квартиры поэта создает совершенно новое ощущение мемориального пространства. Вместо чувства иллюзорной сопричастности с прошлым здесь возникает нечто более существенное — рефлексия и возможность лучшего понимания другого временного контекста.

Спустя пять лет после открытия «Полутора комнат» в Петербурге появился проект похожего типа — Музей ОБЭРИУ, чья команда во многом связана с коллективом Музея Бродского. Так, куратором нового музея стала экс-куратор «Полутора комнат» Юлия Сенина, сделавшая Музей Бродского одним из наиболее узнаваемых новых брендов культурной жизни города. А директор Музея обэриутов — предприниматель и издатель Андрей Гнатюк, известный также как основатель арт-усадьбы «Веретьево», за архитектуру которой отвечал тот же человек, что и за архитектуру «Полутора комнат», — знаменитый художник и однофамилец поэта-нобелиата Александр Бродский. Первый музей, посвященный памяти группы ОБЭРИУ, открылся на Петроградской стороне в квартире, где с 1914 по 1937 год жил поэт Александр Введенский, один из лидеров этого литературного движения наряду с Даниилом Хармсом.

В отличие от квартиры Бродского, жители коммуналки на Съезжинской оказались более сговорчивыми, так что пару лет назад все пространство квартиры оказалось в распоряжении музея. Около года продолжался ремонт, и в декабре прошлого года состоялось открытие, на котором собралась культурная элита современного Петербурга — от Льва Лурье и Татьяны Черниговской до Елизаветы Боярской и Андрея Могучего. Как и в случае с «Полутора комнатами», экспозиция музея представлена радикально минималистично, и наиболее аутентичными объектами вновь оказываются стены. Однако если в Музее Бродского исследование пустоты было возведено в концепцию, в случае обэриутов акценты расставлены несколько иначе: все, что есть в музее, похоже на результат археологических раскопок и кажется попыткой восстановления по крупицам почти бесследно утраченного наследия влиятельной литературной группы, от которой по меркам литературы ХХ века осталось чрезвычайно мало.

С декабря по март в музее прошла выставка «Комнаты ОБЭРИУ», а в начале апреля стартовала экспозиция «Неполное собрание», представляющая множество артефактов, обнаруженных и собранных в процессе подготовки проекта. Сейчас в музее можно увидеть многочисленные уникальные автографы, архивные документы, рисунки, гравюры, а также те мельчайшие аутентичные детали, что были обнаружены при ремонте квартиры: зарубки роста четырех детей семьи Введенских на стене, отпечаток руки одного из обэриутов, фрагменты обоев, газет, росписей на потолке и другое. Из всего этого «сора» вырастает крайне фрагментарная, но максимально приближенная к подлинной экспозиция, сообщающая о героях подпольной литературы 20— 30-х годов нечто большее, чем просто подробности их быта. 

Согласно одной из формулировок с сайта музея, задача площадки — «не реставрировать прошлое, а рефлексировать над ним», и, как и в случае «Полутора комнат», рефлексивное восприятие экспозиции, которая пока еще находится на этапе формирования, здесь выходит на первый план.

Филолог Кирилл Головастиков и искусствовед Илья Доронченков, комментируя открытие Музея ОБЭРИУ в подкасте «Зачем я это увидел?» на радио «Арзамас», предположили, что сам факт появления этой площадки очень созвучен нашему времени. Музей Бродского, которого можно было бы по праву назвать послом русской поэзии в западном мире, неслучайно открылся в другую эпоху (впрочем, также, по-видимому, неслучайна сложная история его открытия), причем на самом ее закате (в «конец прекрасной эпохи»). В свою очередь музей, посвященный обэриутам, выглядит очень логичным явлением для последних пяти лет, когда вынужденный эскапизм, уход на глубину, бегство в другую реальность, которая могла бы стать защитой от бессмысленности окружающей действительности, становится чуть ли не единственным возможным выходом для многих людей. Такие медийные штампы нашего времени, как «новые тихие» и «темные двадцатые», очень органично подходят истории движения ОБЭРИУ, что дает повод воспринимать открытие этого музея в том числе как весьма актуальное событие для современной России.

Случайной рифмой к петербуржскому Музею обэриутов мне видится запуск другой площадки, также переосмысляющей концепцию писательского музея, — музейного дома «Первая дача» в Доме творчества Переделкино в Москве. Новое пространство открылось этой весной в отреставрированном коттедже на территории Дома творчества. В этом доме, начиная с 30-х годов прошлого века, успели пожить многие важные авторы — от польского писателя Бруно Ясенского, расстрелянного в 1938 году советской властью, до символа эпохи оттепели Геннадия Шпаликова, покончившего в этом доме с собой. Однако кураторы музея приняли решение использовать дом не как постоянную экспозицию, рассказывающую о конкретных людях, проживавших в этих стенах, а как площадку для временных выставок об авторах ХХ века, так или иначе связанных с городком писателей Переделкино.

Первым героем выставки в «Первой даче» стал Виктор Шкловский — выдающийся литературовед, один из основателей объединения ОПОЯЗ и школы русского формализма. Сам Шкловский никогда не жил в коттедже, где расположился новый музей, так что эта выставка даже не пытается создать иллюзию того, что автор «жил и творил» именно здесь. Однако, что любопытно, отсутствие прямой связи между героем и местом приводит к освобождающему эффекту и делает восприятие самой экспозиции и идей Шкловского более прямым и непосредственным. Устройство площадки не привязано к конкретному герою: кухня, кабинет, комната с печью и спальня не выдаются за комнаты Шкловского, но становятся функциональными пространствами для знакомства с его жизнью и творчеством. И если в типичном доме-музее первостепенным элементом всегда становилась бытовая реальность, а тексты и жизнь писателя скорее «обслуживали» само место, здесь, наоборот, место служит идеям.

Выставка получила название «Ход коня» по заголовку одного из сборников статей Шкловского и в очень увлекательной форме рассказывает об этой значимой фигуре для русской и мировой культуры ХХ века. По выходным посещение музея осуществляется с полноценными медиациями (экскурсиями), а по будним дням организованы групповые сеансы, но с более свободной формой сопровождения. Выставка во многом носит мультимедийный характер, что выражается в нескольких звуковых инсталляциях на кухне и в «воображаемой спальне» Шкловского. Поскольку герой экспозиции был известен своими публичными выступлениями (Мандельштам, к примеру, сравнивал его с фонтаном), восприятие его мыслей на слух может показаться даже более органичным, чем с листа. Настоящей удачей выставки является то, что она представляет Шкловского и его друзей-формалистов как настоящих героев поп-культуры. Шкловский, Тынянов, Эйхенбаум, Якобсон и другие здесь выглядят в первую очередь не серьезными теоретиками (которыми они, конечно, были), а дерзкими авторами все еще актуальных идей, изменивших восприятие литературы и искусства во всем мире. 

Экспозиция отталкивается от важнейшего термина Шкловского «остранение» и сама прибегает к этому приему, чтобы вывести образ писателя из автоматизации восприятия. В определенном смысле к тому же методу прибегали и создатели музеев Бродского и обэриутов, пусть и не использовали это слово напрямую. Тем не менее любопытно было бы отметить и некоторую разницу кураторских концепций: если Музей ОБЭРИУ и «Полторы комнаты» ставят во главу угла рефлексию и размышление о прошлом и памяти через переосмысление пространства, то «Первая дача» в гораздо более произвольной форме скрещивает пространство и экспозицию, используя мемориальную базу как материал для создания чего-то нового, причем вместо «музея рефлексии» Переделкино предлагает концепцию «музея разговоров». 

И фигура Шкловского, который так же свободно скрещивал в своем творчестве реальность и вымысел, прошлое и современность, русское и зарубежное и т.д. и т.п., как нельзя лучше подходит для запуска такой площадки. Кто станет следующим героем после Шкловского, пока неизвестно, и вообще выставка на данный момент не имеет официального срока окончания, однако из-за ограниченности мест на сеансах, особенно в выходные дни, хотелось бы посоветовать не откладывать посещение в долгий ящик. Впрочем, высокий спрос и ограниченность мест, кажется, можно назвать неотъемлемыми чертами новых писательских музеев, потому что визиты и в «Полторы комнаты», и в Музей ОБЭРИУ лучше планировать заранее (хотя бы за неделю). Но самое главное, что каждое посещение этих площадок вызывает желание вернуться в эти места еще раз, потому что гораздо важнее формального наполнения в них оказывается процесс рефлексии, познания и вчувствования.