У Болгарии новый компас

С 2020 года болгарская политика жила в режиме затяжного институционального кризиса, где каждая новая кампания была не столько выбором, сколько попыткой выйти из тупика, в который страна зашла после распада прежней модели управления. Бесконечно повторяющиеся выборы в последние пять лет из электоральной аномалии трансформировались в синдром системного сбоя.

Отправной точкой стали протесты лета 2020 года против тогдашнего премьера Бойко Борисова и его партии ГЕРБ. Обвинения в коррупции, захвате государства и подчинении судебной системы подорвали легитимность власти, но не создали устойчивой альтернативы. Старая система пошатнулась — новая так и не сложилась.

Дальше началась классическая для пропорциональной избирательной системы спираль фрагментации. В парламент стали проходить — и даже побеждать — новорожденные, зачастую протестные или персоналистские проекты, от партии «Есть такой народ» шоумена Слави Трифонова до реформаторской коалиции «Продолжаем перемены» с ее антикоррупционным мандатом. Они возникали на волне антисистемных ожиданий, но быстро сталкивались с необходимостью договариваться о составе правительства и проваливали переговоры. Болгарская партийная система оказалась неспособна к компромиссу: слишком много взаимных «красных линий», слишком мало доверия.

Болгарская конституция не содержит механизмов принуждения партий к формированию правительства. Каждый цикл выглядел одинаково: выборы — раздробленный парламент — невозможность сформировать устойчивое большинство — краткосрочное правительство или технический кабинет — новые выборы. Президент Румен Радев в этой конструкции получил непропорционально большую роль, регулярно назначая служебные кабинеты и тем самым де-факто становясь ключевым арбитром политического процесса.

К этому добавилась еще одна линия раскола — геополитическая. После начала полномасштабных военных событий в Украине болгарская политика окончательно разделилась на условно «евроатлантический» и «суверенистский» лагеря. Споры о военной помощи Киеву, санкциях и энергетике превратились в фактор внутренней нестабильности. Любая коалиция автоматически становилась уязвимой: слишком разные внешнеполитические приоритеты.

Московская точка входа

45 процентов голосов на выборах у партии «Прогрессивная Болгария» Румена Радева и 130 мест в Народном собрании из 240 — это не просто электоральный результат, а попытка системы вырваться из затянувшегося цикла самовоспроизводящегося кризиса. Избиратель впервые дал кому-то не относительное, а почти безусловное право на управление: «Прогрессивная Болгария» получает возможность сформировать правительство без коалиционных партнеров. Это выглядит как поворотная точка — выход, пусть и, возможно, временный из порочного круга политической фрагментации.

Именно в этой логике и стоит рассматривать феномен Радева. До сих пор он не воспринимался как политик длинной дистанции. Скорее — как аккуратный институциональный игрок, который, занимая президентский пост, балансировал между лагерями, избегал окончательных формулировок и сохранял пространство для маневра. Его сила была в неопределенности: он мог одновременно критиковать статус-кво и не брать на себя ответственность за альтернативу.

Но за годы кризиса эта позиция неожиданно превратилась из слабости в ресурс. Пока партии — от ГЕРБ до «Продолжаем перемены» — изматывали друг друга в коалиционных переговорах и взаимных блокировках, Радев оставался над схваткой. Более того, именно через механизм служебных кабинетов он постепенно наращивал управленческое присутствие, превращаясь из символической фигуры в фактического оператора власти.

В условиях хронической неспособности партий договариваться это дало неожиданный эффект: избиратель начал воспринимать президента как единственную стабильную точку в системе.

Отсюда и парадокс. Политик, который не демонстрировал стратегического горизонта, оказался в позиции, где именно ему приписывают возможность этот горизонт задать. Его электоральный успех — это не столько результат долгосрочного проектирования, сколько эффект накопленного запроса на управляемость. В этом смысле Радев — продукт кризиса, а не его заранее подготовленное решение.

Эйфория «перезагрузки» почти сразу была уравновешена другой интонацией — тревожной. Ведущие аналитики болгарской политической сцены видят в новой ситуации не только стабилизацию, но и риск. Их общий мотив можно свести к такой формуле: концентрация власти в руках фигуры с размытым внешнеполитическим профилем — это не решение, а перенос уязвимости на другой уровень.

Сравнение с Виктором Орбаном в данном контексте возникает почти автоматически. Речь не о механическом копировании венгерской модели, а о самом типе политической траектории: лидер, пришедший как ответ на усталость от хаоса, постепенно превращается в центр, который начинает переопределять баланс между национальным суверенитетом и обязательствами внутри ЕС. Болгарские обозреватели опасаются именно этого сдвига — не резкого, а ползучего, институционально оформленного.

Ключевой элемент этих опасений — фигура самого Румена Радева. Его позиция по России долгое время оставалась двусмысленной: критика санкций, осторожность в вопросе военной помощи Украине, риторика о «необходимости диалога». Это не прямая «пророссийскость» в классическом виде, но и не жесткая евроатлантическая линия. Для части болгарского экспертного сообщества такая неопределенность — не пространство маневра, а уязвимость, которую внешний игрок может конвертировать во влияние.

Отсюда и более жесткие формулировки, которые появляются в аналитике: Москва, воспользовавшись этой амбивалентностью, способна «встроиться» в новую конфигурацию болгарской власти. Не обязательно через прямой контроль или грубое давление — скорее через сеть совпадающих интересов, энергетических зависимостей, информационных нарративов. В этой логике Болгария рискует превратиться в еще одну «точку входа» российского влияния в ЕС — не фронтально, а изнутри, через институции.

Кто в игре

Однако даже 45 процентов — это не «мандат на монархию». Румен Радев действует не в вакууме: вместе с его проектом в парламент вошли еще четыре силы, и именно общая конфигурация определит, будет ли нынешний результат устойчивой развязкой или очередной короткой передышкой.

Вторая по значимости партия — системная тяжеловесная «Граждане за европейское развитие Болгарии» (ГЕРБ) во главе со старым политическим волком Бойко Борисовым. Случалось, что она проигрывала выборы, но не исчезала, обладая мощной административной сетью, опытом управления и инстинктом выживания. Для Радева это одновременно и ресурс, и риск. С одной стороны, именно ГЕРБ способна обеспечить управляемость — через парламентскую технику, кадры, опыт. С другой — любое сближение с Борисовым подрывает антисистемный мандат, на котором построена нынешняя победа. Это союз, который возможен функционально, но токсичен политически.

Следующая — реформаторский блок «Продолжаем перемены», представленный, прежде всего, фигурами его лидеров, «чикагских мальчиков» Кирилла Петкова (бывшего премьера) и Асена Василева — выпускников Чикагского университета. Это ядро проевропейского лагеря, для которого ключевые позиции — антикоррупция, судебная реформа, институциональная модернизация. Однако их проблема — это хроническая неспособность конвертировать моральный капитал в устойчивые коалиции. С Радевым у них сложные отношения: от ситуативного партнерства до взаимного раздражения.

Еще одна — националпопулистская партия «Возрождение» и ее лидер Костадин Костадинов. Это наиболее радикальный голос в системе: антиевросоюзная риторика, жесткая критика санкций, открытая симпатия к Москве, оформленная в виде соглашения о сотрудничестве с «Единой Россией». Для Радева это потенциальный резерв голосов по отдельным вопросам — но и главный источник репутационных рисков. Любая опора на «Возрождение» автоматически усиливает аргументы тех, кто уже сейчас видит в нем болгарского Орбана. Это тактический союз, который может дорогого стоить в стратегическом плане.

Наконец, это Движение за права и свободы, традиционная партия, представляющая турецкое и мусульманское меньшинства Болгарии. Она тесно связана с фигурой Деляна Пеевски, олигарха, находящегося под санкциями США и Великобритании на основании «глобального акта Магнитского» за его роль в «значительной коррупции». Партия с устойчивым электоратом, сильной региональной машиной и репутацией «тихого брокера» болгарской политики, ДПС редко оказывается в центре публичных коалиций, но часто становится их скрытым стабилизатором. Для Радева это наиболее прагматичный партнер — без идеологических претензий, но с четким запросом на влияние. При этом цена такого сотрудничества — дальнейшая эрозия антикоррупционного нарратива.

В возникающей конфигурации нет ни одного простого сценария. Любая коалиция — это компромисс между управляемостью и легитимностью. Союз с ГЕРБ дает устойчивость, но разрушает образ «нового начала». Опора на «Продолжаем перемены» сохраняет проевропейскую линию, но не гарантирует дисциплины. Тактические альянсы с «Возрождением» расширяют маневр, однако усиливают внешнеполитические подозрения. Партнерство с ДПС обеспечивает голоса, но бьет по репутации.

Именно поэтому болгарская политическая «спортплощадка» остается конфликтной по своей природе. Радев получил мандат на прекращение хаоса, но однородного поля для игры у него не существует.

Взаимно?

«Мы — единственная страна — член Европейского союза, которая является одновременно славянской и православной», — сказал Радев в интервью болгарскому журналисту Мартину Карбовски. «Мы можем стать очень важным звеном во всем этом механизме… для восстановления отношений с Россией». После победы на выборах он добавил содержания данной мысли: «Спросите президента Макрона, спросите премьер-министра Бельгии, канцлера Мерца и других лидеров, которые заявили, что диалог должен возобновиться. Европа должна подумать, как она обеспечит себя ресурсами, потому что без энергоресурсов не может быть конкурентоспособности».

Однако вопрос о глубинных источниках симпатий Румена Радева к Москве — как раз тот случай, где простого ответа нет, и именно это делает тему политически взрывоопасной. В публичном поле сосуществует несколько объяснительных линий — от прагматических до почти конспирологических, — и ни одна из них не показывает картину полностью.

• Первая — структурная. Болгария остается страной с глубокой исторической и культурной связью с Россией: православие, кириллическая традиция, нарратив «освобождения» в XIX веке. Как пишет газета The Washington Post, кампанию Радева поддержала сеть бывших высокопоставленных болгарских военных, имеющих связи с российской военной разведкой и продвигающих его взгляды против поддержки Украины. Это не автоматическая «пророссийскость», но устойчивый фон, на котором любые мягкие формулировки в адрес Москвы воспринимаются частью общества как «естественные». Радев, как политик, работает с этим слоем — иногда сознательно, иногда инерционно.
• Вторая — прагматическая. Болгарская экономика, особенно в энергетике, долгое время была завязана на российские ресурсы. В этой логике осторожность в санкциях или акцент на «диалоге» — это не идеология, а попытка минимизировать издержки. Многие европейские политики до 2022 года говорили примерно тем же языком, но в нынешнем контексте он звучит иначе — как отклонение от линии ЕС.
• Третья — институционально-политическая. Радев формировался не как партийный лидер, а как военный и затем президент — фигура, которая по определению должна балансировать. Его риторика часто строится вокруг идеи «национального интереса» как отдельной категории, не полностью совпадающей с евроатлантической повесткой. Это дает пространство для интерпретаций: для одних — это суверенитет, для других — дрейф.

Но есть и четвертый уровень — символический, где факты перестают быть нейтральными. Громадная фотография рукопожатия Радева с Владимиром Путиным, вынесенная на экран его последнего предвыборного митинга в софийском зале «Арена», — это уже не дипломатический эпизод, а политический сигнал. Он может читаться как демонстрация «канала связи», как игра с частью электората — или как вызов проевропейскому лагерю. Именно в этой зоне возникает риторика «национального предательства», которой оперируют наиболее жесткие критики.

Еще сильнее эту интерпретацию подпитывают внешние реакции. Когда пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков фактически приветствует успех Радева, хотя днями раньше подчеркивал, что лидеров «недружественных стран» (в конкретном случае — Петера Мадьяра) Москва не поздравляет, это неизбежно становится частью внутреннего болгарского дискурса. В результате возникает парадоксальная ситуация. Для части избирателей Радев — это гарант «неподчиненности» ни Брюсселю, ни Москве. Для другой — политик, чья неоднозначность уже сама по себе является риском. И чем более токсичным становится российский фактор в Европе, тем меньше пространства остается для такой двойственной позиции: любое «между» все чаще воспринимается как «в сторону».

Геополитика — это тест на устойчивость. Радев может сколько угодно балансировать в риторике, но в практической политике выбор придется делать — по санкциям, оборонным закупкам, энергетике. Именно здесь проверяется, является ли его позиция «суверенизмом» или дрейфом.

Болгария впервые за долгое время получила шанс выйти из политической турбулентности не за счет очередного компромисса, а за счет концентрации мандата. Вопрос в том, превратится ли этот мандат в новую институциональную норму — или останется краткой паузой между двумя циклами нестабильности.