Продолжение. Начало в материале от 12 апреля.
Продолжение. Начало в материале от 12 апреля.
Прошёл тридцатый, сотый год пройдёт —
Он молодым останется навечно,
Тот оглушительный и быстротечный,
Как вешний гром, гагаринский полёт.
Антенны, что звезду его вели,
Уже давно остались днём вчерашним.
Тюльпаны Байконура отцвели
В тридцатый раз. И обнажились пашни
У места приземления его
В тридцатый раз. И рок неумолимый
Уже сменил героев и богов.
Но, памятью народною хранимы,
Нетленны тот сверкающий апрель
И тот алмазный росчерк над планетой,
И та весна, исполненная света,
И родниками ставшая метель.
Реквием Первым
Памяти Владимира Комарова.
Сегодня с ним прощается страна. И на бескрайных её просторах миллионы человеческих душ погружены во всенародную печаль. А на Красной площади её столицы чёрная траурная доска, врезанная в древнюю кирпичную кладку Кремля. За ней в нише — урна с пеплом Владимира Комарова. А внизу, под доской, прислонённый к кирпичам стены, большой его фотопортрет. И самый близкий, родной ему человек, жена всё гладит и гладит стекло портрета.
Прощание с Владимиром Комаровым
Владимир Комаров с женой Валентиной, дочерью Ириной и сыном Евгением
«Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит».
Неумолим забвения туман.
Но ваша кровь горит на эшафотах,
Но остаются песни и тома
В обугленных бессмертьем переплётах.
Но ваша мысль коснётся наших дум
В тайге, в вагоне, в заводях читален
И вдруг зажжёт тревожную звезду,
Которую мы в юности проспали.
И станет всё непросто. И тогда
Мы задыхаемся в трёхмерном мире.
И время возвращает поезда
К простым истокам — дважды два четыре.
И ставит знак вопроса. И зовёт
Пройти пешком железные дороги.
И ничего не видно наперёд,
И не обиты первые пороги.
И первый свет восходит в первой мгле.
Нам этот час, нам этот свет завещан.
Мы пьём вино. Мы ходим по земле.
Мы, уходя, целуем наших женщин.
Ворожит нам недоброе молва,
Но мы идём, куда другой не может,
Но нам дана такая синева,
Какая не бывает у подножий.
Но есть цена за самый первый свет —
Земную жизнь пройдя до половины,
Сгорать в кабинах танков и ракет,
И задыхаться в пургах и лавинах.
И над кремнистым росчерком орбиты
Созвездие Бессмертия горит.
И в нём звезда с звездою говорит.
И первые пороги не обиты.
Юрий Гагарин
Олег Георгиевич Газенко
Его зовут Олег Георгиевич Газенко, и он один из «отцов» нашей космической медицины. Академик РАН. Много лет возглавлял знаменитый Институт медико-биологических проблем. Несколько дней назад мы с ним встретились и в канун 40-летия гагаринского полёта говорили вот о чём.
Лет через двести Гагарин окажется такой же легендой, как нынче Колумб (и в кино, и в беллетристике этого самого Колумба рисуют кому как вздумается). Настолько реальный человек — Юрий Гагарин — пребывает под нематериальными, виртуальными, но тем не менее исключительно прочными скафандрами легенд. Сначала — легенд идеологических, теперь — творимых чаще всего по стереотипам «черного пиара». И как важно сегодня, пока еще в здравии знавшие его, работавшие с ним, отделить зерна фактов от плевел вымыслов и домыслов.
— Олег Георгиевич! Каким был Юрий Гагарин, если без идеологического скафандра?
— Самое, может быть, запомнившееся — беседа с ним после полета. Задача моего «интервью» отличалась от тех, что брали у него в это же время журналисты. Мне как врачу нужна была точная картина того, что он видел, делал и чувствовал.
Меня поразило отсутствие чувственных «подсветок» в его рассказе. Было странное ощущение, что там, в космосе, он не испытал никакого эмоционального шока.
Что это потом дорисовали за него журналисты. А тут — только четкая, адекватная картина. Только хорошо выполненная профессиональная работа. Таков же гагаринской рукой написанный послеполетный отчет. Я недавно его перечитывал. Подлинный текст, а не тот, что когда-то, откорректированный, давался для печати.
Ну а дальше были легенды. Ведь то, что ему пришлось говорить до и после полета, во многом предписывалось и прописывалось заранее. Я думаю, жизнь ставила первых космонавтов в непростую ситуацию. Мы, ученые, требовали от них правды и только правды. А идеологи — следования легенде.
— В песне поется: «Знаете, каким он парнем был?» Ну а на самом деле — каким? Мне лично наиболее адекватными кажутся строки из «Космонавта № 1» Ярослава Голованова: «Я встречался с ним несколько лет, наблюдал его в разных ситуациях — и считаю, что главным его достоинством был ум. Именно ум, а не образованность — эти понятия часто путают… Если хотите, Гагарин был, что называется, «себе на уме»… Другое дело, что он никогда не делал чего-либо, что могло принести какой-нибудь вред другим, поставить человека не то что под удар, а просто в невыгодное положение».
— «Себе на уме» — о нем очень точно. Обычно в эти слова вкладывают какой-то отрицательный смысл. Но бывают добрые, хорошие люди себе на уме. Гагарин — из таких.
Внешне это противоречит всеобщему представлению о максимальной открытости, откровенности Юрия Алексеевича. Но это так. Иначе бы он не стал неформальным лидером в первом отряде космонавтов, где никто из них официальным командиром не был.
— До того момента, когда был сделан окончательный выбор, кого выделяли для себя вы лично?
— Юрия Гагарина, Германа Титова, Григория Нелюбова. Но, честно говоря, тут мое мнение мало чем отличалось от всеобщего. Эти трое объективно выделялись на фоне других, где, между прочим, каждый — личность, каждый по-своему ярок. И это удивительно, если учесть, что это был финал многоступенчатого отбора по очень строгим, но довольно стандартным критериям.
— Отбор или выбор? Насколько я знаю, сначала спорили, кого готовить для первых полетов — инженеров или летчиков.
— Было такое. Но первыми написали «заявления в космонавты» врачи. Евгений Шепелев, Абрам Генин, Александр Серяпин и другие медики подали такие заявления еще до первого спутника. Им отказали. А позже, когда прорисовалась реальная перспектива полета человека в космос, решение склонилось в сторону военных летчиков. Американцы независимо от нас пришли к тому же. Но была разница. В США сделали упор на тест-пилотов (летчиков-испытателей), хотя и достаточно молодых. У нас — на молодых летчиков-истребителей.
Сначала, в конце 1959 года, были изучены личные дела и медицинские карты примерно трех тысяч человек. Самих людей пока не трогали. Из них выбрали 230 человек. Привезли в Москву, в Центральный авиационный госпиталь в Сокольниках, пропустили через углубленное медицинское освидетельствование. Предложили стать испытателями новой авиационной техники. Половина от «кота в мешке» отказалась.
Последующий отбор касался уже не столько здоровья, сколько толерантности, устойчивости психики, скрытых возможностей организма противостоять неблагоприятным факторам, экстремальным ситуациям.
В результате осталась группа в 20 человек, с которой мы проводили занятия в двухэтажном домике напротив Петровского парка (домик до сих пор сохранился — хорошо бы повесить мемориальную доску, а то снесут к чёртовой матери и построят какой-нибудь небоскреб).
Из этой группы затем выделили первую шестерку: Варламов, Гагарин, Карташов, Николаев, Попович, Титов. В ней — по неумолимым медицинским причинам — произошли замены: вместо Варламова и Карташова — Быковский и Нелюбов.
Комиссия, принимавшая экзамены у шестерых кандидатов, 18 января 1961 года предложила такую очередность их полетов в космос: Гагарин, Титов, Нелюбов, Николаев, Быковский, Попович. Но почти до самого полета это были всего лишь предложения. И только 8 апреля 1961 года Госкомиссия утвердила кандидатуры Гагарина и его дублера Титова. Двоих из трех тысяч.
Самые первые индивидуальные скафандры должны были сделать для всей шестерки. Сделали только для троих — Гагарина, Титова, Нелюбова. И они уже на Байконуре, в МИКе, 21 марта 1961 года опробовали их.
24 марта к люку «Востока» поднялись на лифте в скафандрах (тренировка) только Гагарин и Титов. Но 30 марта речи перед стартом в космос записывают на магнитофоне снова трое: Гагарин, Титов, Нелюбов. 4 апреля главком ВВС подписал им удостоверения пилотов-космонавтов. Окончательную точку поставило решение Госкомиссии лишь за четыре дня до старта. Конечно, выбор Гагарина был предопределен. Но…
— Академик Раушенбах симпатизировал Нелюбову, однако говорил, что Гагарин никогда не заискивал и не нахальничал, обладал врожденным чувством такта. Другими словами, он никогда не пошел бы к цели «по трупам». Но ведь каждый из них очень хотел стать первым. Нет ли тут противоречия?
— Это были славные ребята. Никто из них не пошел бы «по трупам», хотя ставка была непомерно высока — мировая слава.
— Слышал, будто тогдашнее начальство настораживало имя Титова — Герман. Но это же смешно!
— Конечно, среди учёных и непосредственных руководителей первых полётов ничего подобного не было. Но «наверху» тогда именам действительно значение придавали. И попробуй объясни генералам в высоких кабинетах, что это наш, пушкинский, а не немецкий Герман!
Вот что действительно смешно, это то, что на самом высоком государственном уровне переименовывали собачек, летавших в космос. Мы их брали в вивариях, куда их отлавливали с улицы, — обыкновенных дворняжек. Дворняги, оказывается, наиболее смышлены по сравнению с благородными породами. И толерантность, и «интеллектуальный» уровень у них выше — ну жизнь заставляет. Мною любимая беленькая Жулька, симпатичная, но жуликоватая, совершила три космических полета. И все под разными именами — от Пушинки до Снежинки.
Но вернемся к Гагарину. При всем различии первых космонавтов в их судьбах было нечто общее. Вот вы говорили об идеологическом скафандре. Но куда более тяготил их другой «скафандр»: их берегли как национальное и мировое достояние и фактически не давали летать. А они были летчики по душе, по предназначению своему в жизни.
Вспоминаю, как, слушая послеполетный отчет Гагарина, требуя от него точного рассказа и показа, я улыбнулся, наблюдая его жестикуляцию. Больно уж напоминала она сцены из фильмов о войне, где летчики руками имитируют картину воздушного боя. В Юрии все еще жил военный летчик-истребитель.
— Каким, с высоты четырех десятилетий, когда в космосе уже побывали около 500 человек и там поставлено немало впечатляющих медико-биологических экспериментов, видится вам научное значение того одновиткового, краткосрочного полета?
— Главное: Гагарин своей личностью, поведением, характером, тем, как он встретился с издавна манящим и в то же время пугающим людей космосом, в одночасье перечеркнул те опасения, которыми были полны даже специальные медицинские издания, — о том, что невесомость несовместима с сердечно-сосудистой системой живого организма, что перегрузки раздавят космонавта и т. п. До этого космический полет представлялся чем-то жертвенным. И у нас даже были письма из тюрем, в которых матерые преступники просили послать их в космос, чтобы они отдали жизнь за науку.
Правда, в отличие от Колумба, с которым его часто сравнивают, Гагарин не шёл в полную неизвестность. Ибо учеными, конструкторами, инженерами была гарантирована безопасность его полета. Конечно, не стопроцентная. Но, во всяком случае, с ним уже не могло произойти такого казуса, как с Колумбом: плыл в Индию, а открыл Америку.
У космического челнока с самолётной посадкой при возвращении на Землю (коллективный дипломный проект в Академии имени Жуковского, «главным конструктором» которого определили её слушателя Юрия Гагарина, было второе, неофициальное название — «ЮГ», После гибели первого космонавта он стал одноимённым красавцем НИС, научно-исследовательским судном «Юрий Гагарин». Ну а кем в реальности стал бы этот человек, не уйди он от нас, только-только переступив 33-летний рубеж, возраст Христа?
Годы назад, но уже в постперестроечные времена, этот вопрос возник в нашем разговоре с Ярославом Головановым. И он, близко знавший подлинного Гагарина, а не в скафандре легенд, ответил на него так: Юрий Гагарин таил в себе столько самоценных потенций, что в перспективе, освободившись наконец от возложенной на него миссии быть, как теперь бы сказали, «брендом» достижений первой в мире страны социализма, он мог бы осуществиться как яркая личность в одном из видов человеческой деятельности, который выбрал бы сам. Правда, при этом назывались не «декоративные» («депутат», «вождь», «президент»), а вполне конкретные профессии.
Есть и ещё один ответ на этот вопрос. Может быть, наиболее приближённый к реалиям тогдашней нашей жизни…
«Гагарин любил приводить слова знаменитого флотоводца адмирала Макарова: «Широта горизонта определяется высотой взгляда наблюдателя». «А что такое высота взгляда наблюдателя? Это в первую очередь уровень твоих знаний <…>», — пояснял он…».
1 сентября 1961 года первый отряд космонавтов начал обучение в Военно-воздушной академии имени Жуковского по особой программе, рассчитанной на 7 лет и сочетавшейся с подготовкой к полётам. Завершилась она необычным коллективным дипломом: «Тему комплексной дипломной работы для группы космонавтов в 1966 году утвердили с одобрения главного конструктора Сергея Павловича Королёва: «Одноместный воздушно-космический летательный аппарат». Говоря современным языком — корабль многоразового использования. <…>
Распределили расчёты и проектирование между космонавтами следующим образом: силовая установка — П.Р. Попович, аэродинамические характеристики и теплозащита — А.Г. Николаев, система ориентации — Е.В. Хрунов, система аварийного спасания — Г. С. Титов, топливная система — В.Ф. Быковский, блок обеспечения безопасности полётов — Ж.Д. Сергейчик. Всего 12 блоков, составивших основу 12 дипломных работ, защищавшихся каждым по отдельности. Руководителем дипломной работы стал заведующий кафедры аэродинамики Сергей Михайлович Белоцерковский.
А Гагарину как главному конструктору (известно, что Королёв как-то пожелал ему побывать в этой «шкуре») досталось выбрать и обосновать аэродинамическую компоновку орбитальной ступени (то есть собственно космического аппарата, который должен был быть выведен на орбиту), обеспечивающую нормальный полёт в широком диапазоне скоростей — от малых до гиперзвуковых — и решение посадки по-самолётному. Сложность задачи заключалась прежде всего в том, что требования к аэродинамической компоновке на разных этапах полёта были буквально противоположными <…>.
Защита диплома Гагариным была признана отличной, равно как проработка, и его пригласили в заочную адъюнктуру академии <…>.
Неполные семь лет (от полёта в космос до гибели — К.С.) — но сколько он успел, и можно только предполагать, как сложились бы события в нашей стране и в мире, останься он жив. Нет сомнений, что тогда, скорее всего, осуществилось бы предсказание Сергея Павловича Королёва: « Я думаю, что если он получит надлежащее образование, то мы услышим его имя среди самых громких имён наших учёных». (Лариса Михайлова. «Университеты Гагарина». Информационно-аналитический журнал «Созвездие», 2006, №3).
Эскиз модели космического летательного аппарата «Юрий Гагарин» (модель «ЮГ»), выполненный Гагариным в 1966 году. Иллюстрация из журнала «Созвездие»
{{subtitle}}
{{/subtitle}}