Прерывание жизней

«Странный»

7 апреля 17-летний школьник напал с ножом на свою классную руководительницу Олесю Багуту на крыльце добрянской школы № 5. Это произошло около 8 утра: учительница пришла пораньше и проводила зарядку с младшими учениками.

Нападавший сдался полиции, признал свою вину и на допросе объяснил, что учительница его «гнобила».

Пока принято считать, что поводом для нападения стал недопуск подростка к ОГЭ: Олеся Багута преподавала русский язык и литературу, по которым парень не успевал, и, по-видимому, она приняла решение о недопуске к государственной аттестации.

Известно, что школьник не один раз оставался на второй год и учился по облегченной программе.

Государственный адвокат подростка Елена Балуева объяснила прессе суть длительного конфликта между учеником и учительницей так: «Учитель долгое время ему говорила о том, что он не получит никогда аттестат. <…> Что он никчемный, что у него никогда в жизни ничего хорошего не будет. Накипело, видимо». Кроме того, адвокат рассказала, что, по словам матери подростка, 

Как сообщает пресса, нападавший — из полной и благополучной семьи: отец, мать, старший брат. Соседи подтвердили региональным журналистам, что у него были проблемы со здоровьем: «Мама Дениса (имя несовершеннолетнего по закону указывать нельзя; Денисом в этом материале его назвал журналист. — И. Л.) делилась, что у него с детства было какое-то заболевание — из-за этого он плохо учился и у него была плохая память. Два года назад она водила его по больницам. Мама Дениса говорила соседке, что его лечили, а через некоторое время сказала, что «у него все нормально».

Впрочем, мать одной из учениц школы № 5 рассказала, что парень рос в неблагополучной семье, стоял на учете у психиатра, на него все жаловались, но школа не принимала никаких мер.

Ученики школы рассказывали прессе, что он «не был хулиганом, а, скорее, немного не в себе»; «часто пропускал уроки, грубил учителям и мог вести себя неадекватно»; «бился головой о стену и кричал матом на учителей, мог упасть под парту прямо на уроке»; «мог улечься на пол прямо на уроке, взявшись за голову»; «подходил к ребятам и мог начать разговор с грубого мата ни с того ни с сего»; «ходил и орал на всю школу просто «А-а-а», и так могло быть каждый день»; «месяц назад подрался с мальчиком после того, как ему сказали, что он дурак»; «угрожал зарезать свою одноклассницу и, по ее словам, «ни с кем не общался, провоцировал конфликты: то девочке волосы отрежет, то полезет в драку».

Один из соучеников упомянул, что две недели назад парень «говорил об угрозе нападения с ножом на завуча или учителя, но сверстники не восприняли это всерьез».

Конфликт

Конфликт его с классным руководителем развивался, по-видимому, довольно долго: об этом говорит адвокат. Однако коллеги вспоминают учительницу с любовью и уважением, говорят о ее умении подобрать ключик к каждому, даже самому сложному ученику. Олеся Багута была победительницей конкурса «Учитель года — 2018», опытным учителем (проработала в школе 29 лет) и потомственным педагогом: ее мать работала директором школы в той же Добрянке.

Муж погибшей учительницы Александр рассказал журналистам: «У нее всегда были лучшие ученики, она всех любила, <…>. 

Олеся Багута дважды подавала в полицию заявления с требованием защитить ее от клеветы и оскорблений. «Его вызвали, допросили. Он сказал: «Больше не буду так, извините». На этом все как-то встало, — вспоминает Александр. — Все успокоилось. Она уже мне говорила, что с ним нет никаких проблем. Но в то же время он был неуспевающий ученик, пропускал уроки».

«Она его не простила, но на этом всё остановилось», — сказал муж учительницы. Он вспомнил, кроме того, что ученик встречал Олесю Петровну и возле ее дома, но без агрессии. Парня поставили на учет в полицию.

В школьной характеристике, которую зачитали на суде по мере пресечения, отмечено, что ученик может проявлять агрессию, у него «навязчивые движения рук»; однако при работе с учителем один на один он успокаивается.

8 апреля состоялся суд, отправивший подростка на два месяца в СИЗО, несмотря на то что его мать просила о домашнем аресте. Государственный адвокат Елена Балуева сообщила прессе, что подзащитный отказывается общаться с ней, не хочет адвоката, но сотрудничает со следствием. 

На судебном заседании, как сообщает корреспондент портала 59.ru, подросток не понял сути, когда ему задали стандартный вопрос, хочет ли он отвода суда. Заседание пришлось приостановить, чтобы адвокат могла объяснить смысл. Пока шло заседание, «парень сидел, опустив голову и обхватив ее руками». По словам журналиста, ему «в целом сложно усидеть на одном месте. Он то держит голову руками, то лежит на них, то прижимается к стеклу. Адвокат Елена Балуева спросила подростка, действительно ли он хочет скрываться, и парень ответил утвердительно. Тогда госзащитница обратилась к судье, сказав, что подростка смущает присутствие СМИ. Прокурор попросил продолжить заседание без журналистов».

Зона ответственности

Теперь это повод для каждого поговорить о своем заветном. Например, о том, что подозреваемый в убийстве наверняка посещал какие-нибудь экстремистские сайты. Или — что никакого проку от этой вашей инклюзии нет, и больных надо держать отдельно от здоровых. Или что школа должна иметь право избавляться от неуправляемых хулиганов. Или что надо усилить охрану школ. Или что учитель должен иметь государственную защиту от учеников. Или о росте агрессии и тревожности в российском обществе вообще и среди российских детей в частности. У кого что болит.

В добрянском случае все видели, что дело плохо. Что ученик явно неблагополучен. Одно СМИ даже опубликовало (хотя и с заблюренным лицом) сделанную, по-видимому, одноклассником фотографию, где парень лежит на полу, закрыв голову руками.

Он угрожал убийством, но этому не придали значения. 

В итоге, как теперь говорят, «произошла трагедия» — как будто все случилось внезапно и непредсказуемо.

Но опасность была очевидна — однако не стала ничьей зоной ответственности.

Судя по тому, что нам уже известно о нападавшем, он в 17 лет с трудом оканчивал 9-й класс, оставался раньше на второй год, его проблемное поведение было очевидно окружающим, как и его склонность к агрессии (при этом он, кстати, занимался боксом). Судя по всему, у парня были серьезные проблемы медицинского характера (диагноз не разглашается, и слава богу: убивает не диагноз, убивает человек).

О них знали дома, о них знали в школе, была даже облегченная программа — то есть наверняка в школе обсуждали способы медико-психолого-педагогического сопровождения, как это и положено делать в сложных случаях.

Сейчас неизвестно, насколько доступной и регулярной была медицинская помощь для этого конкретного ученика в его конкретном городе Добрянке Пермского края с населением 28 тысяч человек. Вероятно, настолько же, как и в большинстве малых городов России.

Неизвестно, какие конкретные действия предпринимала полиция, где подросток состоял на учете и какой была польза от «профилактических бесед».

Очевидно, что системы, которые должны были работать вместе — школа, медицина, правоохранительные органы, — не сработали. Потому что они и не умеют работать вместе. Школа видит проблемное поведение, но отсылает к медикам. 

Несмотря на давно объявленную инклюзию, она по-прежнему ничем не обеспечена: даже в столичных школах до сих пор стараются скорее выдавить проблемного ученика, избавиться от него любыми способами. Да, он может получить облегченную программу — но никто и никогда в современных российских условиях не профинансирует школе помощь в том объеме, в котором она ему нужна: занятия с психологом, коррекционным педагогом, иногда с нейропсихологом или логопедом, а педагоги далеко не всегда понимают, как работать с учеником, который ложится на пол и закрывает голову руками. И как он потом будет сдавать ОГЭ.

На этом многие учителя ломаются: кажется, они все понимают, как учить, чему учить, они успешны в своей профессии и любят свое дело. Но появляется ученик, который непонятен (да, я тоже теряюсь, когда семиклассник на уроке залезает под стол и там сидит). Он не просто непонятен — он часто и неприятен. И слова «при таком отношении ты не сдашь экзамен» слетают с учительских уст все чаще и чаще.

Когда-то я администрировала форум для родителей гиперактивных детей. Мы тогда неожиданно выяснили, что хуже всего с такими детьми справляются заслуженные учительницы с тридцатилетним опытом — еще нестарые, уже состоявшиеся профессионалы, которых любят ученики и уважают коллеги — те самые «строгие, но справедливые», которых долго и с любовью помнят их ученики. Но ребенок неусидчивый, с резкими сменами настроения, с уже сформировавшимся за годы неприятия отношением «не люблю, не хочу и не буду», с ощущением собственной неуспешности — и уже готовый отвечать агрессией неприветливому миру, — такой ученик для такого учителя оказывается серьезным вызовом его бесспорному профессионализму. Я не хочу бросать никакой тени на память трагически погибшей коллеги, мне ничего не известно о ее отношениях с учеником, кроме того, что написано в прессе.

А в прессе написано:

«Он неадекватный человек, но жена [погибшая учительница] его не боялась. Говорила, что он безопасный, трусливый». «Она его не простила». 

Нет траектории

По тому, что известно на сегодня, можно предположить (хотя бы по упоминаниям «облегченной/упрощенной программы» и «занятий один на один»), что у этого парня мог быть статус ОВЗ (ограниченные возможности здоровья), и учился он по адаптированной основной образовательной программе — для нее предусмотрены специальные условия, и даже другой экзамен — не ОГЭ, а ГВЭ (государственный выпускной экзамен). Или статуса не было, и школа тянула как могла — на индивидуальных договоренностях и личном энтузиазме учителей. При этом учителям помощь по работе с «коррекционными» учащимися мало доступна — или они не слишком хорошо знают, куда за ней можно обратиться. Учитель в самом деле остается «один на один» с учеником, чьих проблем он не понимает, не умеет с ними работать, — но должен что-то делать.

Формально ученика, не аттестованного за 9-й класс, можно оставить на второй год. Но бесконечно оставлять на второй год нельзя — и школа начинает давить на семью: надо что-то решать.

А решать трудно. Возможностей здесь не так уж много. Перевод в коррекционную школу (там, в зависимости от вида, можно получить свидетельство об обучении или аттестат) или уход в колледж, но там нужен аттестат, или переход на семейное обучение — но тогда у семьи должны быть ресурсы для того, чтобы грамотно выстроить программу.

Никакой четкой образовательной траектории для человека, который не может окончить девятый класс в 17 лет, в России, кажется, и нет. Он, вероятно, может выйти из школы со справкой о том, что прослушал курс 9 классов, но для обладателя справки не существует образовательного маршрута, есть только набор случайностей: вечерние школы, короткие образовательные программы через службу занятости, но все это зависит от того, что доступно по месту жительства.

«Пусть идет работать»? — но работодателям он тоже не очень нужен: он ничего не умеет. Прямого маршрута «школа — профессия» с крайне необходимым для таких случаев сопровождением в системе образования не предусмотрено.

Поэтому чаще всего такой ученик просто зависает в школьной системе.

Формально он учится, реально — не справляется. Выпуститься он не может, перевестись, может быть, некуда, родители сами не обладают ни средствами нанять ему репетиторов и нужных специалистов, ни умением их заменить. И получается, что уже почти на грани совершеннолетия человек и не учится, и не выведен из системы, и никто толком не знает, что с ним делать. Школа и не может его выпустить, и не может ему помочь.

Это системный пробел, для которого сейчас решения нет.

И если искать решения в области «наверняка он состоял в экстремистских группах», можно уйти совсем не в ту сторону.

Кроме того, есть ведь и серьезное давление на школьника: ты должен закончить школу. Хотя бы девять классов. 

А если недопуск в 17 лет и в 9-м классе? Это тупик, это катастрофа. Но одни в этом тупике обращают агрессию на себя, а другие — на того, кого считают виновником.

Право сильного

Но это, конечно, не единственная причина. Безысходная ситуация с таким «зависшим» учеником всех раздражает. А справляться с раздражением у нас мало кто умеет. Одни пишут гадости в соцсетях (этот парень тоже это пробовал), другие идут кого-то бить (и это тоже пробовал: соученики рассказывали, что он устроил драку, когда его кто-то назвал дураком). Для него агрессия — первая, привычная реакция. Для него, судя по всему, прав сильный: недаром он не только грозил зарезать одноклассницу, но и пугал ее своим старшим братом: вот придет и тебе задаст! Впрочем, право сильного рулит не в одной только Добрянке.

Детей никто и никогда не учит, что делать, когда тебя всё бесит, как справляться со своим гневом. Наоборот, у нас учат исключительно «дай сдачи». Да и взрослых, честно говоря, тоже никто не учит, даже если такой взрослый уже начинает распускать руки. Убьет кого-нибудь — тогда приходите. Тогда посадим.

У нас «нет человека — нет проблемы». Для школы проблемы нет, когда она избавляется от трудного ученика. А для этого трудного ученика — вероятно, с когнитивными сложностями — проблема оказалась сосредоточена в конкретном учителе. Нет учителя — нет проблемы.

А напряжение в обществе растет, взаимное раздражение, тревожность, агрессия — тоже. И нападения на школы учащаются.

Ученые, изучавшие случаи, когда несовершеннолетние нападали на школы, соучеников и учителей, утверждают, что практически всегда есть тревожные сигналы: ученик обсуждает оружие, говорит о своих намерениях. Но в добрянском случае на них не обратили внимания, не восприняли их как угрозу. Может быть, потому, что граница между «шуткой» и «всерьез» так размыта — всё может оказаться шуткой, пранком, фейком. Или потому, что к агрессии так привыкли, что она вообще перестала восприниматься как что-то из ряда вон выходящее.

Но если угроза кого-то зарезать не считается поводом для реакции — то что тогда считается? Учительница оказалась без защиты, когда нуждалась в ней больше других, когда обращалась за этой защитой. Но осталась с тяжелой и системно неразрешимой ситуацией один на один — так обычно бывает с учителями, когда они сталкиваются с чем-то, выходящим за пределы педагогики. А подросток — остался без квалифицированной помощи специалистов.

Сейчас школьной администрации вменяют халатность. В школе идет проверка. Будут проверять медико-психолого-педагогическое сопровождение и работу ЧОПа. Непременно заговорят, как обычно, о рамках металлодетекторов и усилении контроля. Станут еще старательнее контролировать соцсети учеников (мессенджеры уже запретили, дело сделано).

Но рамки не звенят при намерении убить. Рамка вообще не везде стоит на входе в школьный двор, да и подкараулить можно за пределами рамок.

Никакая формальная мера не заменяет реального сопровождения человека, чья школьная неуспешность медленно вызревает в лютую социальную дезадаптацию. Никакой мониторинг соцсетей не поможет, когда никто не несет ответственности за грамотную работу и координацию усилий тех служб, которые должны помогать школьнику с проблемами. Когда в человеке уже вызрела ненависть — профилактикой заниматься поздно.

Но как заниматься профилактикой ненависти в сегодняшней школе?