Зачем нас лишают свободного интернета

Вопрос об отключениях и ограничениях интернета, мобильной связи это вопрос о свободе. Он же — вопрос о власти, так как власть в здешнем ее понимании это свобода для неких «нас» и возможность ограничивать свободу для остальных.

Это ясно и тем, кто страдает от этих ограничений в интернете, и тем, кто их вводит. Настолько ясно, что словами это не называют. А мы называем.

Потому что это вопрос о том, что нам можно знать и что нам не разрешают знать, о чем можно говорить, о чем нам нельзя говорить. И с кем можно, с кем нельзя.

И тут вопрос из политического превращается в бытовой, в вопрос о возможности болтать по мобильнику с подругой или проверять, сделал ли сын уроки, или договариваться с партнером в бизнесе. А на деле это вопрос социальный и в этом смысле экзистенциальный. Ведь человек постольку человек, поскольку он общается с себе подобными. И общество — настолько общество, насколько в нем все общаются со всеми.

Потому на темы отключений и ограничений заговорили практически все. Даже среди самых пожилых, тех, кто в наименьшей степени включен в интернет-дела, большинство сказали, что это их волнует.

Отключения интернета через некоторое время перестанут быть горячей темой, ее сменят другие, еще более горячие. Но на начало апреля — эта тема достигла такой разогретости, что стали вспоминать события вроде монетизации льгот, удлинения срока выхода на пенсию. 

Ниже мы сообщим о количественных параметрах события. А пока еще несколько общих рассуждений. Единство в обществе — очень ценимая у нас вещь. К нему призывают все — и власти, и оппозиция (когда она была). Единство считают важным социальным фактором и социологи.

Но они предлагают видеть по меньшей мере два его типа. Один тип — единство всех в подчинении, поклонении одному центру. За счет этого центр может управлять этими «всеми». Сей вариант известен с древности. В нашей советской и постсоветской общественной жизни по такому типу была устроена не только система управления. Так работала пресса, потом радиовещание, а потом и наше телевидение, первые каналы которого давно охватывают практически все население.

И сегодня две его трети все еще заявляют, что именно из телевидения они узнают новости — и при этом в большинстве своем этим новостям и этому каналу доверяют. Телевещание, во всяком случае в той части, где сообщается государственно важное, направлено в одну сторону: от вещателя к зрителю. Связь от зрителей к вещателю, как и связь между зрителями, не предполагается. За этим стоит идея, что, если все в одно и то же время узнают нечто одно и то же важное, они будут едины в своей реакции на него. И именно в этом у нас принято видеть и единство, и сплоченность.

Но бывает единство, устроенное иначе. Люди общаются друг с другом, образуют семьи, круги, сообщества. Круги и объединения пересекаются, ведь человеку естественно, играя разные общественные роли, входить в разные сообщества. В эту сеть сплетаются отношения тех же самых «всех». Так из «населения» образуется «общество». Это единство тоже прочное, но не тем, что монолитное, а тем, что упругое, живучее.

На помощь этому непосредственному общению людей друг с другом в ХХ веке пришла телефония. Потом явился интернет. С объединением интернета и сотовой связи появилась огромная и мощная среда и текстового, и визуального, и звукового общения. И это стало буквально второй жизнью общества. А названные сети общения, сгустки организованности у нас в интернете стали возникать даже активнее, чем в жизни, или, как теперь говорят, в офлайне. Почему? А потому, что там была свобода. Ну может быть, точнее — воля, приволье. Читай, что захочешь, пиши, что хочешь, всем или кому хочешь. И объединяйся, с кем хочешь.

Между этими двумя типами общественной организации — по типу телевизора и по типу телефона/интернета — хотя они так или иначе присутствуют в любом обществе, может возникать антагонизм.

Когда большевиками-победителями закладывались самые первые основы нового государства, они старательно строили систему власти как централизованного управления и систему массовой коммуникации (тогда называлось — пропаганды) как параллельную ей. В ту пору это была единая газета («коллективный организатор» по Ленину). Они это начали делать с первых дней и с тех же первых дней начали уничтожать все другие общественные организации как политического, так и неполитического толка. Закрывали и любые издания — газеты, журналы. Они уничтожали не просто политических конкурентов — другие партии, но и социальных конкурентов, любых представителей другого типа социальной организации.

И соответствующий страх глубоко пропитал общественное сознание. Люди сегодня готовы объединяться для какого-то общего дела, но оформлять это организационно — чтобы и дальше действовать сообща — не хотят. Да ну, зачем… Они не сознают, что от организационной формы их отталкивает этот внедренный в общество страх.

Был краткий период в конце 1980-х — начале 1990-х, когда у существенной части общества и вправду была некая лихость. С ее помощью этот страх преодолевался, возникали партии, союзы, новые журналы и газеты. (А также фирмы, компании, АО. Как, впрочем, и «бригады», «группировки», ОПГ.)

Описанный страх оставался в глубине. Но когда возник интернет как новая, вторая реальность, при этом реальность свободная, эти естественные для людей стремления действовать вместе там проявились во всей полноте. Там люди стали свободно объединяться в сообщества по самым разным поводам и признакам.

Когда только начинался новый строй в Новой России, меж политиков, а также меж публицистов и социологов шли разговоры насчет среднего класса и гражданского общества. Мы собирались стать приличной страной, и хотелось бы, чтобы у нас было и то, и другое.

Но наше социальное развитие пошло в основном не по тому типу. Много позже, и во многом именно в связи с интернетом (и, как ни странно, с ковидом), стал появляться, прежде всего в столицах и мегаполисах, род людей, относительно свободных и самостоятельных и свободно связанных в своих отношениях с другими. Наш зачаток среднего класса. И тогда же стало формироваться свободное же гражданское общество. Оно чувствовало себя свободным именно в интернете, пока он был пространством полной свободы. Изредка проявляло оно себя в офлайне: люди выходили на крупные митинги протеста, собирались в дружины помощи в очагах несчастья — при массовых пожарах, наводнениях.

Вертикально организованным властям такое всегда казалось опасным. Чего может захотеть и потребовать от них гражданское общество, выйдя из интернета на улицу, они увидели на примере событий в Турции и в странах Ближнего Востока, а затем совсем рядом — в Беларуси в 2020 году**. И начали делать выводы.

Вообще говоря, специальная военная операция, если вдуматься, была одним из них. И пусть это не было ее заявленной целью, но ее первым эффектом было сдувание с нашей социальной поверхности того, что было зачатком среднего класса. Весьма многие составлявшие его физические лица в два приема покинули Россию***.

Не раз и многими сказано, что цель разных мер, принимаемых российскими властями в интернете, это ограничение тех возможностей, в которых нуждается и которыми пользуется оставшаяся в России часть среднего класса и оставшиеся обрывки сетей гражданского общества.

Можно выразиться иначе: 

Вот три социальные группы среди опрашиваемых Левада-центром*: 

• предприниматели, 
• руководители, 
• специалисты. 

Все они, по их заявлениям, нуждаются в интернете для работы. Интернет оказывается им нужнее, чем всем остальным, в 1,6 раза. (Среди крупных групп населения потребность в том, чтобы посредством интернета чувствовать себя «на связи с миром», выше всех у специалистов, то есть тех, на ком держатся наши наука, технология, производство.) И именно представители этой категории особо часто заявляли, что они сталкивались с ограничениями в мобильном интернете.

Наши опросы не охватывают высшие эшелоны власти, где принимают решения, социальные последствия которых мы рассматриваем. Но нижние и часть средних слоев бюрократии попадают в нашу выборку. И оказывается, что и они — пострадавшие от этих мер. Для их работы, а их работа — это руководить нами, интернет, по их ответам, нужней, чем всем. Он нужен для дела и бизнесменам, и специалистам. А вот голос учащейся молодежи: 81% заявили, что им нужен мобильный интернет для учебы, а с ним проблемы.

А что «простой народ»? Ему интернет нужен или нет? Среди рабочих 15% заявили, что нуждаются в нем для учебы, а половина — для работы. И среди жителей села 20% он нужен для учебы, более чем 30% — для работы и стольким же для того, чтобы там, в своем селе, «чувствовать себя на связи с миром».

Около 40% россиян заявляют, что они более всего доверяют новостям, которые показывает им телевидение. И мы привыкли считать: это значит, что ТВ монопольно владеет их сознанием. Но оказывается, что новости по интернету они смотрят точно с той же частотой (51% «практически каждый день и несколько раз в день»), что и новости по телевидению (50%).

А поэтому ограничения мобильного интернета неприятно затронули и их. А именно: среди тех, кто заявил о преимущественном доверии к новостям на ТВ, то есть среди наиболее лояльных граждан РФ, сталкивались с ограничениями в доступе к мобильному интернету 67%, а 55% сказали, что это «усложнило их жизнь».

При чем тут «жизнь»? А при том, что для большинства мобильный интернет является прежде всего средством «общения с близкими людьми». Он нужен для этого и 69% жителей села и 70% жителей крупных городов, не говоря о 76% москвичей. Он нужен для общения 77% начальников и 89% домохозяек. Словом, нужен всем. Всем, чтобы быть на связи со всеми. Эта связь и образует первичную ткань общества, о чем мы уже сказали.

Мы не хотели бы представлять дело так, что инициаторы ограничений имели в виду только лишить голоса нехороших блогеров, которые мутят народ, а сам народ просто попал под санкции заодно. Дело, кажется, обстоит более серьезно.

Мы, как и некоторые другие наблюдатели, предполагаем, что в замысле инициаторов стоит полная изоляция россиян от Мировой сети, создание так называемого суверенного интернета. 

Если и когда эта работа будет завершена, функции «общения с близкими людьми», вероятно, восстановятся. Большинству пользователей, наверное, будет не важно, что система будет вести полный учет: кто, с кем, когда и о чем… О «связи с миром» кто-то из привыкших к открытому миру будет тосковать, но насколько громко, мы не знаем.

Так что в будущем все или почти все, вероятно, успокоятся. Вероятно, надеясь на это, власть идет на эти, прямо скажем, весьма непопулярные меры. Но пока в публике явно преобладает негативное отношение к тому, что власть делает в интернете. Отвечая на вопрос «Как вы относитесь к тому, что Роскомнадзор блокирует работу мессенджеров телеграм и вотсап, объясняя это борьбой с мошенниками и террористами?», 36% сказали «поддерживаю», а абсолютное большинство в 55% — «не поддерживаю». Среди наиболее активных пользователей интернета реакция была еще резче. Среди молодых людей заявили «не поддерживаю» 75%, среди специалистов — 68%, среди начальников — 64%.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».

** Цветные революции и цепь майданов в Украине яснее ясного показывали, чего хочет гражданское общество в постсоветских странах. Но это, будем считать, происходило до массового распространения мобильного интернета. 

*** Не все, кого можно было отнести к этой категории, уехали, но, кажется, все, кто уехали, относились к ней. Разумеется, покинув Россию, они перестали быть российским средним классом, но часть из них остаются в российском гражданском обществе, пребывающем в интернете.