Синдром дефицита среднего класса

Это история о трех странах, которые могли бы стать процветающими. У каждой было всё: нефть, газ, плодородные земли, талантливый народ, выгодное географическое положение. Венесуэла в 1950-х была самой богатой страной Латинской Америки. Иран в 1970-х переживал «нефтяное чудо» с двузначными темпами роста. Куба до революции 1959 года по уровню жизни не уступала Аргентине.

А что сегодня? Венесуэла — страна с рухнувшей нефтянкой, миллионами беженцев и экономикой, которая за десять лет потеряла две трети объема. Иран — государство, где 60% населения живет за чертой бедности, а национальная валюта обесценилась в 140 раз за 15 лет. Куба — застывший во времени остров, где ВВП на душу населения до сих пор не достиг уровня конца 80-х.

Как так вышло? Почему страны, сидевшие «на нефти» и «на сахаре», так распорядились своим богатством? И кто в итоге заплатил за устойчивость этих экономик к внешним санкциям?

Ответы на эти вопросы лежат не только в экономических моделях, но и в политической истории, в институциональных ловушках и в фундаментальном непонимании того, как работают рынки. Все три страны совершили одну и ту же ошибку: они поверили, что могут построить процветание в обход рыночных механизмов и без интеграции в глобальную экономику. Они выбрали изоляцию — добровольную или вынужденную — и заплатили за это самую высокую цену.

Часть первая: Венесуэла — страна, которая убила свое будущее

Истоки: пастух, ставший цезарем

Венесуэльская трагедия началась задолго до Чавеса и Мадуро. Ее корни лежат в эпохе генерала Хуана Висенте Гомеса, правившего страной с 1908 года до самой смерти в 1935-м. Считается, что именно он стал прототипом диктатора из романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Осень патриарха». И это не случайно — в фигуре Гомеса сконцентрировались все черты латиноамериканского каудильо: жестокость, хитрость, крестьянская смекалка и полное пренебрежение к «институтам» — кроме собственной воли.

Гомес управлял Венесуэлой как личным поместьем. Ключевые должности занимали его земляки и приятели. Конституцию переписывали семь раз — всякий раз, чтобы добавить президенту новых полномочий. Он уничтожил федерализм, подчинив губернаторов центру и сделав их иждивенцами, получающими дотации из Каракаса. При этом Гомес был рачительным хозяином: договорившись с Рокфеллером об эксплуатации венесуэльских нефтяных месторождений, он первым делом выплатил внешний долг страны.

Нефть принадлежит государству, государство раздает деньги своим людям, а те уже решают, кому достанется кусок пирога. Эта модель пережила самого Гомеса и благополучно дожила до наших дней.

Гомес обзавелся и идеологией. Историк Лауреано Вальенилья придумал теорию «демократического цезаризма». Суть ее проста: венесуэльцы — потомки рабов и дикарей, неспособные к самоуправлению. Им нужен цезарь, который железной рукой поведет их к прогрессу. Элита будет благоденствовать на ренту, народ — работать и молчать. А президент Гомес — воплощает национальный дух.

Эта теория снимала с элиты всякую ответственность. Если народ — сборище недочеловеков, то о каком развитии может идти речь? Можно просто получать ренту и не думать о будущем. Логика оказалась живучей: спустя почти сто лет ее реанимировал Уго Чавес, только заменив расовую риторику на классовую.

Модернизаторы и их поражение

После смерти Гомеса в 1935 году Венесуэла вступила в полосу нестабильности, перемежавшейся военными правлениями и робкими попытками демократизации. В 1945 году к власти пришла группа молодых офицеров во главе с майором Карлосом Дельгадо Чальбо — сыном непримиримого оппонента Гомеса, капитана Дельгадо, который погиб в 1929-м, пытаясь свергнуть диктатуру.

Карлос Дельгадо был, наверное, лучшим из всех венесуэльских лидеров XX века. Интеллигент, герой, получивший блестящее образование в Париже, он привел к власти демократов из партии «Демократическое действие». Три года правления Ромуло Бетанкура и писателя Ромуло Гальегоса стали короткой передышкой для страны — было расширено избирательное право и повышены налоги на нефтяников.

Но уже в 1948 году Дельгадо, разочаровавшись в коррупции и неэффективности гражданских политиков, отправил их в отставку. А в 1950-м его самого убили. Дальше страной правил генерал Маркос Перес Хименес — фигура противоречивая, но оставившая заметный след в истории страны.

Хименес строил автострады, небоскребы, электростанции. При нем Венесуэла стала самой богатой страной Латинской Америки по ВВП на душу населения. Иностранные инвестиции выросли в 2,5 раза. Молодежь ехала учиться в Европу и США. Казалось, вот оно — процветание. Но «Новый национальный идеал» Хименеса оказался красивой оболочкой без содержания. Крестьяне, приехавшие в город в поисках лучшей жизни, получали только плохие рабочие места с минимальной зарплатой. Социальный лифт не работал. Армия, которую Хименес так лелеял, в 1958-м его и свергла — офицеры поняли, что в мирной буржуазной стране их особая роль может исчезнуть.

Пакт Пунто-Фихо: демократия клиентелизма

После свержения Хименеса венесуэльские элиты поступили мудро: они договорились. В 1958 году был подписан пакт Пунто-Фихо — негласное соглашение делить власть и нефтяную ренту, не пуская к ней левых и правых радикалов. Это была «демократия клиентелизма». Государство превратилось в гигантскую дойную корову. Нефтедоллары текли на субсидии, госзаказы, бюрократический аппарат. Партии стали машинами по раздаче должностей. Голоса избирателей покупались обещанием рабочих мест в госсекторе.

В 1960-е годы правительство увлеклось теориями аргентинского экономиста Рауля Пребиша. Суть их была проста и соблазнительна: мир делится на «Центр» (промышленные державы) и «Периферию» (сырьевые страны). Обмен между ними несправедлив. Выход — закрыться, замещать импорт своим производством, форсировать индустриализацию — на государственные деньги.

Венесуэла последовала этим советам. Закрыла рынок высокими пошлинами, начала субсидировать промышленность. Но экономика повела себя не так, как ждали теоретики. Росли только издержки и коррупция. Защищенные от конкуренции предприятия не имели стимулов повышать эффективность. Рабочие места создавались, но они были плохими, низкооплачиваемыми, без перспектив роста.

Великая Венесуэла и ее крах

В 1973 году президент Карлос Андрес Перес решил проблему радикально — он закачал в экономику нефтедоллары так, как никто до него. Цены на нефть взлетели, бюджет получал с барреля $9,68 вместо прежних $1,65. Перес развернул программу «Великая Венесуэла» — государство создавало рабочие места где только можно. В лифтах сидели специальные люди, нажимавшие на кнопки.

Логика была простой: если промышленники не хотят повышать зарплаты, государство само станет работодателем и создаст конкуренцию на рынке труда. Но экономика снова сыграла злую шутку. Доходы выросли, но и жизнь подорожала. Инфляция превысила 8% в год. Курс боливара к доллару рос, что делало импорт дешевым, а местное производство — неконкурентоспособным. К 1979 году 80% продовольствия пришлось импортировать — свои фермеры не хотели работать за те же деньги, что платили в городе.

Производительность труда не росла. Руководители полугосударственных компаний не горели желанием ни поднимать зарплаты, ни повышать эффективность — они просили у правительства новых субсидий. Модель работала только до тех пор, пока росли цены на нефть.

В 1983 году цены упали, и «Великая Венесуэла» рухнула. Казна опустела. Правительству стало нечем платить своим служащим. Началось десятилетие кризиса, девальваций и социального недовольства.

В 1988 году Карлос Андрес Перес снова победил на выборах, обещая бороться с глобалистами из МВФ. Но денег в казне не было — пришлось брать кредиты и резать социальные программы. Перес запустил либеральные реформы, повысил цены на бензин.

27 февраля 1989 года жители Каракаса вышли на улицы, протестуя против повышения цен на автобусные билеты. Протесты быстро переросли в погромы. Перес приказал войскам убивать мародеров на месте. Число жертв оценивается от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Это событие вошло в историю как «Каракасо».

Чавес: возвращение цезаря

Свидетелем тех событий оказался экономист Мойзес Наим, министр развития в правительстве Переса. По собственному признанию, Наим был потрясен бессилием властей, оказавшихся беспомощными перед внезапной вспышкой ярости венесуэльцев. Результатом его размышлений стала книга «Конец власти», объясняющая трансформацию института «власти» на рубеже ХХI века.

Причиной фиаско президента Переса стала самоуверенность — победу на выборах он понимал как мандат на реформы. Но народ рассчитывал на благодарность за избрание, которой не дождался, и вышел на улицы. Но дело даже не в ошибках политика, рассуждает Наим. Несмотря на кажущееся могущество традиционных элит, в наше время «порог входа» для участия в борьбе за власть неуклонно снижается. Отсюда появление на политической сцене демагогов-популистов, уверенных, что они точно знают, чего хочет народ, и могут обращаться к нему напрямую.

Так, как это сумел сделать подполковник Уго Чавес.

В 1992 году лидера провалившегося военного мятежа, арестованного подполковника Чавеса, вывели под телекамеры, чтобы он в прямом эфире произнес покаянное обращение к народу. И лучше бы правительству этого было не делать, потому что Чавес сказал следующее:

«— Добрый день, дорогие сограждане. Я несу полную ответственность за то, что совершили прошедшей ночью офицеры и солдаты наших вооруженных сил, решившие оздоровить общественную мораль… Если моя скромная смерть будет способствовать тому, чтобы измученный народ Венесуэлы решился наконец заявить о своих правах перед лицом коррумпированной и бездарной системы, наша жертва окажется не напрасной. Будущее за теми, кто пойдет вместе с народом! Вы навсегда останетесь в нашей истории, даже если сам я умру, потому что корни мои — это вы… Я — это вы! Возможно, сегодня нас одолели, но отнюдь не победили, потому что наша борьба не закончилась. К несчастью, цели, которые мы перед собой поставили, не были достигнуты… Пока не были достигнуты».

Что произошло потом, ярко описал Мойзес Наим, свидетель карьеры Чавеса в своем политическом романе «Два шпиона в Каракасе»:

«Миллионы венесуэльских телезрителей — начиная с президента, его министров и заканчивая мятежными военными, уже арестованными и развезенными по казармам, — услышали это решительное «Пока не были…», которому суждено изменить судьбу страны.

— Вот человек, умеющий говорить просто и ясно! — воскликнул молодой парень, уставившись в телевизор вместе с дюжиной других клиентов магазина бытовых электроприборов.

— А какой смелый! Именно такие мужчины мне нравятся! — вторит ему восьмидесятилетняя сеньора под дружный смех окружающих».

И Чавес стал народным героем. Может быть, он и не даст народу счастье, рассуждали его избиратели, но, во всяком случае, репутация венесуэльских элитариев, противников Чавеса, была такова, что люди не сомневались — от этих богатеев-грамотеев справедливости не дождешься точно. А в Чавесе они увидели «своего».

Чавесу повезло с нефтяным суперциклом 2000-х. С 2004 по 2008 год ВВП на душу населения вырос на 45%. Он выбрал модель гиперпотребления: «справедливые цены» (precio justo) — правительство устанавливало на базовые товары цены ниже себестоимости, разницу покрывало из нефтяных доходов. Если своего производства не хватало — товары массово закупали за рубежом.

Эффект был потрясающим: краткосрочный всплеск популярности и ощущение «сытой жизни». Но после кризиса 2008 года экономика застыла, а с 2014-го рухнула вместе с ценами на нефть. К моменту введения серьезных санкций США в 2017 году Венесуэла уже была в свободном падении.

Итог для среднего класса

Что произошло с венесуэльским средним классом? Он исчез. Инженеры, врачи, учителя, мелкие предприниматели (те, кто в 1970-е составлял основу общества) либо эмигрировали, либо опустились в бедность. По данным Всемирного банка, с 2012 по 2020 год Венесуэла потеряла более пяти миллионов человек — это одна из крупнейших миграций в современной истории. Уезжали именно квалифицированные специалисты, те, у кого были ресурсы и возможности начать все заново.

Санкции сыграли здесь роль катализатора, но началось все гораздо раньше. Венесуэла построила экономику, полностью зависящую от нефтяной ренты и распределительных механизмов. Когда рента иссякла, распределять стало нечего. «Средний класс», который десятилетиями кормился от государства, оказался никому не нужен.

Часть вторая: Иран — от «нефтяного чуда» к «экономике сопротивления»

Нефтяное чудо и его изнанка

Иран — другой вариант той же болезни. В 1960–1970-е годы при шахе Мохаммеде Резе Пехлеви страна переживала то, что с гордостью называли «нефтяным чудом». Доходы от экспорта черного золота, особенно после национализации месторождений и скачка цен в 1973 году, текли рекой. Страна рванула в индустриализацию: строились гигантские металлургические и нефтехимические комбинаты, создавалась современная инфраструктура. ВВП рос двузначными цифрами.

Цифры «нефтяного чуда» впечатляют: рост ВВП в 1968–1978 годах в среднем 11,5% в год, доходы от нефти взлетели с $1 млрд в 1963-м до $20+ млрд в 1977-м, доля нефти в экспортной выручке превысила 90%. Но это «чудо» было специфическим. Нефтегазовые доходы составляли до 80% экспортной выручки и более половины бюджета. Промышленность была очаговой, зависимой от государственных заказов и импортных комплектующих.

Главное — плоды роста распределялись чудовищно неравномерно. Коэффициент Джини (показатель неравенства) вырос с 0,44 в 1960-х до 0,50+ к концу 1970-х. Богател шахский двор, узкая прослойка олигархии и чиновничества, в то время как массы сельского населения, мигрировавшие в города, и традиционный базарный класс оставались на периферии этого «чуда». Роскошь столицы и нищета сельских районов существовали в параллельных реальностях.

Война и рождение «двухконтурной» экономики

Ирано-иракская война (1980–1988) сыграла важнейшую роль в консолидации нового режима. Она позволила легитимизировать милитаризацию экономики и создать ее стержень — Корпус стражей исламской революции (КСИР). Именно КСИР стал главным экономическим бенефициаром политики аятолл. Из военно-полицейской структуры он трансформировался в гигантский военно-промышленно-коммерческий конгломерат. Под его эгидой возникли тысячи компаний в нефтегазовой отрасли, строительстве, телекоммуникациях, финансах, логистике.

Параллельно сформировались мощные религиозные фонды, также контролирующие огромные активы. Так родилась уникальная иранская «двухконтурная» экономика: официальный неэффективный государственный сектор и теневая, но могущественная империя КСИР и фондов. Эта система оказалась устойчивой к внешним потрясениям, но полностью неэффективной с точки зрения развития.

В 1990-е началась робкая либерализация, попытки восстановления. Но уже в 1995 году США ввели первые масштабные санкции. Ответом Тегерана стало движение в сторону диверсификации: начался рост несырьевого экспорта (нефтехимия, металлы, ковры). Зародился нарратив «санкции — стимул для развития». Однако это развитие было затратным и неэффективным.

Два раунда санкций

С 2011 года Иран подпал под коллективные санкции США, ЕС и ООН, призванные побудить режим отказаться от использования ядерной программы в военных целях. Пакет секторальных санкций содержал три типовые группы запретов: экспортное эмбарго (нефть, автомобили, ковры), импортное эмбарго (технологии, оборудование) и жесткие финансовые ограничения (отключение от SWIFT, заморозка резервов, блокировка доступа к расчетам в долларах и евро).

Первая фаза санкций (2011–2015) стала шоком для экономики. Нефтяной экспорт рухнул с $114,7 млрд до $27,3 млрд — падение на 76%. Последовало три года рецессии. Инфляция взлетела до 36–60%. Риал начал свое падение. Именно этот шок заставил Тегеран пойти на переговоры и заключить ядерную сделку (СВПД) в 2015 году.

Краткая передышка (2016–2017) показала всю глубину структурных проблем. Снятие эмбарго дало эффект резкого отскока (рост ВВП +8,8% в 2016), но это было восстановление потока денег, а не экономики. Пять лет изоляции нанесли непоправимый урон: производственные фонды устарели, технологический разрыв с миром увеличился.

После начала второго раунда санкций (с ноября 2018 года) экспорт нефти упал ниже уровня 2015-го, страна вновь испытала взрывную инфляцию (35–50% в год) и очередную двухлетнюю рецессию.

«Экономика сопротивления»: выживание без развития

В ответ на санкции Иран формализовал доктрину «Экономики сопротивления». Официальная риторика преподносит ее как план достижения экономического суверенитета. В реальности это практический набор чрезвычайных мер, сформированный десятилетиями жизни под санкциями. Его цель — обеспечить минимальную функциональность государства и базовую социальную стабильность.

Основные направления доктрины включают: диверсификацию бюджета (введение НДС, стимулирование НПЗ, экспорт неподсанкционных товаров), валютный контроль (множественность курсов риала), селективную либерализацию, ориентацию на соседей и сильных игроков (Китай, ОАЭ), параллельный импорт, теневой флот для перевозки нефти, расчеты в валютах третьих стран, легализацию криптовалют, субсидирование базовых товаров и прямые выплаты населению.

Реализация этой доктрины позволила Ирану устоять под ударами второго раунда санкций, провести определенную диверсификацию экономики (с созданием сильного нефтеобрабатывающего комплекса), добиться частичной самодостаточности в базовых секторах и почти полностью заместить западных партнеров восточными.

Итоги для Ирана: средний класс заплатил за все

К 2025–2026 годам картина выглядит удручающе. Инфляция хронически держится на уровне 40–50% в год. Индекс потребительских цен с 2010 года вырос более чем в 10 раз. Риал обесценился с примерно 10 000 за доллар в 2011 году до 1,4 млн за доллар в конце 2025-го — падение в 140 раз. Бюджет страдает от хронического дефицита, финансируемого эмиссией. Нефтяные доходы упали на 78% за десятилетие.

Но самые страшные цифры — те, что касаются уровня жизни. Реальный ВВП на душу населения откатился к уровню 1990-х годов. Около 60% населения живут за чертой бедности, 18,4% — в абсолютной нищете.

Здесь мы подходим к ключевому моменту. Исследование Мохаммада Резы Фарзанекана и Надера Хабиби The Effect of International Sanctions on the Size of the Middle Class in Iran, опубликованное в 2024 году, дает точную количественную оценку тому, что произошло с иранским средним классом. Используя метод синтетического контроля, ученые создали цифрового двойника Ирана из 19 стран, похожих по социально-экономическим показателям, но не попавших под санкции. И сравнили траектории.

Результат оказался шокирующим, но ожидаемым. С 1996 по 2011 год доля среднего класса в Иране неуклонно росла — с 30 до 64% населения. После введения санкций кривая поползла вниз. К 2019 году доля среднего класса упала до 55%. Но это только половина правды. Синтетический Иран показывает: если бы не санкции, к 2019 году средний класс составлял бы 75% населения.

Разрыв — 20 процентных пунктов. Каждый пятый иранец, который мог бы жить достойно, оказался выброшен в бедность. Среднегодовая потеря за восемь лет (2012–2019) составила 11 процентных пунктов.

Авторы выделили четыре канала, через которые санкции уничтожали средний класс.

• Первый — макроэкономический. Санкции обрушили ВВП на душу населения. Без них реальный ВВП был бы в среднем на 22% выше ежегодно. В деньгах — потеря около 3600 долларов на человека в год в паритете покупательной способности. Люди просто перестали зарабатывать.
• Второй — рынок труда. Санкции ударили по промышленности, особенно по секторам, зависящим от импорта. Закрывались заводы, сокращались рабочие места. Малый и средний бизнес разорялся. Но самое страшное — обесценивание зарплат. Инфляция съедала доходы бюджетников, пенсионеров, служащих. Государство из-за падения нефтяных доходов не могло индексировать выплаты. Люди с фиксированными доходами просто выпадали из среднего класса — их подушевой доход падал ниже 11-долларовой планки.
• Третий — импорт. Санкции перекрыли возможность закупать товары за границей. Импорт рухнул. Среднегодовая потеря импорта за восемь лет составила 25 миллиардов долларов. Дорожают импортные товары, встают производства, зависящие от комплектующих, бюджет недополучает налоги.
• Четвертый — коррупция и неэффективность. В попытке обойти санкции государство начало создавать подставные фирмы, использовать посредников, привлекать КСИР к управлению экономикой. Это резко повысило уровень коррупции и транзакционных издержек. В итоге средний класс платит дважды: как налогоплательщик и как жертва неэффективного распределения ресурсов.

Кто заплатил, а кто выиграл

Важно понимать: санкции бьют не по абстрактному «режиму», а по конкретным людям. И бьют они избирательно. Элита всегда находит способ выжить — через подставные фирмы, серые схемы, дружественные юрисдикции. Санкционная экономика создает ренту для тех, кто контролирует «серые» каналы — импорт, валютные переводы, логистику. Они не теряют, а иногда даже выигрывают.

Страдает тот самый средний класс — инженеры, врачи, учителя, мелкие предприниматели. Те, кто не может вывести капиталы, не имеет счетов в швейцарских банках и не дружит с революционной гвардией. Учитель или инженер не может уйти в серый импорт, не имеет офшора и не получает господрядов. Его зарплата обесценивается инфляцией, импортные товары становятся недоступны, работающее предприятие может закрыться. Он и есть главная жертва — и именно его выталкивают из среднего класса в бедность.

Иранский опыт подтверждает старую истину: средний класс — самая уязвимая группа в условиях экономических потрясений. У него нет запаса прочности, как у богатых, и нет привычки выживать, как у бедных. Он держится на своих навыках, образовании и стабильной работе. Когда все это рушится, он исчезает.

Часть третья: Куба — шестьдесят лет в осаде

Особый период: шок без наркоза

Куба — рекордсмен по длительности санкций. Почти 60 лет страна живет под экономическим эмбарго США. Это уникальный случай — не санкции предшествовали политическому и дипломатическому давлению, они были введены после открытого вооруженного противостояния и не сняты до сих пор.

До революции 1953–1959 годов Куба входила в число богатейших стран Латинской Америки. Основу экономики составлял аграрный сектор, особенно сахарный тростник. После национализации американских предприятий в 1960 году США ввели тотальное торговое эмбарго, запретили банковские операции, туризм, даже телефонную связь. Европейские союзники США поддержали большинство запретов.

В 1960–1980-е годы Кубу поддерживал Советский Союз. Компенсационная помощь СССР и стран СЭВ позволяла острову не просто выживать, но и демонстрировать определенные успехи в социальной сфере. После распада СССР в 1991 году наступил глубокий экономический кризис — «особый период». ВВП рухнул, страна ввела режим жесткой экономии.

Но именно тогда Куба начала поворачиваться к рынку. Этапы адаптации были постепенными, но неуклонными. В 1993–1994 годах легализовали хождение доллара, а затем ввели конвертируемый песо (CUC) для расчетов в туристическом секторе. В 1996–1997 годах создали свободные экономические зоны. В 1998 году ввели налоговые льготы для малого бизнеса и индивидуального предпринимательства. В 1999 году провели масштабную банковскую реформу с открытием национальных коммерческих банков и филиалов иностранных банков.

С 1994 года экономика пошла в рост. К 2005 году объем ВВП превысил уровень 1989 года — последнего приемлемого для экономики уровня. Но все реформы были ограниченными и непоследовательными. Они не превратились в системный комплекс трансформационных мер.

Новые партнеры и старые проблемы

В 2000-х годах Кубе помогли внешние факторы. В начале десятилетия был заключен договор с Венесуэлой на поставку сырой нефти на льготных условиях — треть доходов кубинского бюджета стала поступать от экспорта продуктов нефтепереработки. В 2004–2007 годах мировые цены на никель выросли втрое, что позволило получить максимальную валютную выручку от его экспорта — $2,1 млрд. Только за 2004–2007 годы ВВП вырос на 42,5%.

Но правительство, опасаясь углубления социальных диспропорций, пошло на частичное сворачивание реформ. В 2000 году отклонили три четверти заявок на индивидуальное предпринимательство. В 2003 году ограничили разрешенные ранее сферы частной деятельности. От децентрализации внешней торговли вернулись к централизации. В 2004 году усилили контроль над иностранными инвесторами, отменили льготы. Приток капитала сократился.

В 2008–2009 годах стартовал новый этап — «Актуализация экономической модели». Задачи: уменьшить госучастие, усилить экспорт, заместить импорт, дать больше свободы регионам и предприятиям. Приняли новое налоговое законодательство, разрешили наемный труд в частном секторе. В 2008 году разрешили аренду пустующих земель на 10–25 лет. В 2010 году повысили закупочные цены для фермеров.

Но сельское хозяйство не показало значительного роста — материально-техническая база устарела. Промышленность по-прежнему зависит от пищевой отрасли. Зато выросла фармацевтика и биотехнологии — прирост 22% только в 2010 году, доля в производстве достигла 9,8%. Нефтедобыча остается важной, но объемы скромные.

Финансовый рынок слаб — кубинские банки могут предоставить не более 5% необходимых ресурсов. Двойной валютный курс (CUC и обычный песо) создает диспропорции, но унификацию откладывают.

Экспорт услуг стал главным козырем. Туризм дает 58% ВВП (данные 2000–2010 годов). Экспорт медикаментов, биотехнологий, машин растет. В 2010 году разрешили иностранцам арендовать землю на 50–99 лет. Создали специальные зоны развития.

География внешнеэкономических связей изменилась. Основные покупатели кубинского экспорта — Китай (30%), Испания (11%), Бразилия (5,1%), Бельгия, Италия, Германия, Белоруссия. Куба активно развивает отношения со странами Латинской Америки, вступила в интеграционные союзы, пытается войти в МЕРКОСУР.

Цена выживания

По данным ООН, совокупный убыток Кубы за все годы эмбарго, с учетом обесценения доллара к золоту, составил более $1,1 трлн. Но парадокс в том, что эмбарго не дестабилизирует кубинскую экономику окончательно, а консервирует ее. Страна научилась выживать, но не развиваться.

Уровень инфляции на Кубе остается относительно стабильным по сравнению с Венесуэлой и Ираном. Уровень безработицы колеблется в районе 2–4% — но это статистика, не учитывающая скрытую безработицу и занятость в неэффективном госсекторе.

Прямые иностранные инвестиции, достигнув пика в 2001 году ($3,9 млрд), к 2006 году упали до $0,6 млрд. Свободные экономические зоны работают, но их вклад ограничен.

Что касается среднего класса — на Кубе он так и не сформировался в классическом понимании. Есть советская модель: образованная прослойка врачей, инженеров, ученых, но их доходы жестко регулируются государством. Есть «новые кубинцы», работающие в туризме и получающие чаевые в валюте. Но массового, устойчивого, обладающего собственностью среднего класса в стране не возникло.

Часть четвертая: системный анализ — общие закономерности

Разные траектории

До жизни такой каждая из трех стран дошла по своей траектории.

Венесуэла проделала путь от богатства к тотальному коллапсу. Это самая драматичная история: страна, которая в 1950-х была богаче многих европейских, к 2020-м превратилась в зону гуманитарной катастрофы. Венесуэла — пример того, как быстро можно разрушить то, что создавалось десятилетиями, если неправильно распоряжаться ресурсами.

Иран демонстрирует модель медленного удушья. Экономика не рухнула окончательно, она продолжает функционировать, но уровень жизни неуклонно снижается. Средний класс сжимается, но не исчезает полностью. Иран — пример того, как можно выживать под санкциями десятилетиями, но платить за это постоянной стагнацией и потерей перспектив.

Куба — модель замораживания. Экономика не развивается, но и не рушится окончательно. Социальные показатели (образование, медицина) остаются высокими по латиноамериканским меркам, но уровень жизни стагнирует. Куба — пример того, как внешняя поддержка (сначала советская, потом венесуэльская) может законсервировать неэффективную систему на долгие годы.

При этом, несмотря на разные траектории, между этими странами есть много общего.

Природа санкционного удара

Санкции в отношении всех трех стран имеют общую структуру. Это экспортное эмбарго (нефть, сахар, традиционные товары), импортное эмбарго (технологии, оборудование, компоненты) и финансовые ограничения (отключение от SWIFT, заморозка резервов, блокировка расчетов в долларах и евро). Во всех трех случаях санкции стали не просто внешним давлением, а катализатором внутренних проблем, накопленных десятилетиями.

Общая черта — ресурсная зависимость. Венесуэла зависела от нефти, Иран — от нефти, Куба — от сахара, а позже от туризма и услуг. Когда ресурс дешевел или доступ к нему закрывали, экономика рушилась. Диверсификация либо не проводилась, либо проводилась неэффективно.

Модели адаптации

Все три страны пытались замещать импорт собственным производством, закрываясь от мира. Теория Пребиша о «Центре» и «Периферии» работала везде. Но везде она приводила к неэффективности, коррупции и падению производительности. Защищенные от конкуренции предприятия не имели стимулов развиваться. Государство субсидировало убытки, раздувая бюджетный дефицит.

Государство везде играло гипертрофированную роль. В Венесуэле — диктаторы, хунты, потом Чавес. В Иране — КСИР и религиозные фонды. На Кубе — партия и комитеты. Госсектор душил частную инициативу, субсидии развращали, бюрократия жирела. При этом внутри государственного сектора возникали теневые империи, контролирующие наиболее прибыльные направления.

Везде была вера в «особый путь» и национальную исключительность. Венесуэльский «демократический цезаризм», иранская «экономика сопротивления», кубинский социализм — все это варианты одной идеи: мы сами, без Запада, построим свое счастье. Эта вера позволяла списывать неудачи на внешних врагов и откладывать необходимые реформы.

Цена для среднего класса

Везде пострадал средний класс. В Иране его доля упала на 11 процентных пунктов в год из-за санкций, к 2019 году разрыв с потенциальным уровнем достиг 20 процентных пунктов. В Венесуэле он просто исчез — миллионы квалифицированных специалистов эмигрировали. На Кубе он так и не сформировался в массовом порядке, а те, кто мог бы его составить, либо уехали, либо работают в туристическом секторе за чаевые.

Почему именно средний класс? Потому что он самый уязвимый. У него нет доступа к теневой экономике, к офшорам, к покровительству властей. Он держится на своих профессиональных навыках, на стабильной зарплате, на доступе к импортным товарам и технологиям. Когда инфляция съедает зарплату, когда импорт исчезает, когда предприятия закрываются — средний класс просто перестает существовать.

Элита в этих условиях находит способы сохранить свои доходы. В Иране — через КСИР и контроль над серым импортом. В Венесуэле — через связи с государственным аппаратом и контрабанду. На Кубе — через доступ к туристическому сектору и долларовым переводам из-за границы. Бедные — они всегда умели выживать. А средний класс, не имеющий ни жирок элиты, ни привычки бедняков, исчезает первым.

Институциональные ловушки

Во всех трех странах сформировались институты, которые блокируют развитие. В Венесуэле это модель распределения ренты, при которой выгодно не производить, а договариваться о доступе к бюджету. В Иране это двухконтурная экономика, где официальный сектор деградирует, а теневой процветает, но не создает рабочих мест для квалифицированных специалистов. На Кубе это двойная валюта и двойные стандарты: одна экономика — для туристов и избранных, другая — для остальных.

Эти институты не менялись десятилетиями, потому что их изменение угрожало бы интересам правящих групп. В результате страны оказались в ловушке: реформы невозможны без смены элит, а смена элит невозможна без кризиса. Санкции этот кризис приблизили, но не создали.

Что дальше?

Венесуэла вряд ли вернет добычу на прежний уровень без иностранных технологий и инвестиций. Ее нефть тяжелая, дорогая, требует сложной переработки. Даже если санкции смягчат, пройдут годы, прежде чем страна снова станет игроком на рынке. Миллионы эмигрантов вряд ли вернутся — они уже встроились в экономики Колумбии, Перу, Чили, США.

Иран продолжит балансировать. «Экономика сопротивления» не дает развиваться, но позволяет держаться. Вопрос — надолго ли хватит ресурса у режима. 60% населения за чертой бедности — это социальная мина замедленного действия.

Куба медленно, очень медленно реформируется. Туризм и биотехнологии дают надежду, но без отмены эмбарго и системных реформ рывка не будет. При этом старение населения и отток молодежи создают демографические проблемы, которые могут оказаться серьезнее экономических.

Общий знаменатель

Три страны. Три варианта изоляции. Три истории о том, как ресурсное богатство в сочетании с неэффективными институтами и верой в «особый путь» приводит к стагнации и падению уровня жизни.

Главный урок для всех, кто изучает эти истории: экономика не прощает пренебрежения базовыми принципами. Рынки, конкуренция, частная инициатива, интеграция в глобальную экономику — это не идеологические категории, а необходимые условия для развития. Попытки построить «особую» экономику, закрытую от мира и управляемую исключительно государством, всегда заканчиваются одинаково — крахом среднего класса и стагнацией.

И второй урок, не менее важный: санкции бьют не по элитам. Элиты всегда находят способы сохранить свои доходы. Санкции бьют по обычным людям — инженерам, врачам, учителям, мелким предпринимателям. По тем, кто не имеет доступа к серым схемам и офшорам. В Иране каждый пятый представитель среднего класса был выброшен в бедность из-за санкций. В Венесуэле миллионы уехали. На Кубе поколения живут на том же уровне, на котором жили их дедушки.