Разъединенное Королевство

«Я уже никому из них не верю. Все эти политики живут в своем мире. У меня маме 81 год, всю жизнь работала, а сейчас не может позволить себе включить отопление лишний раз. И к врачу не может попасть — очередь такая, что ближайшее окно на прием через два месяца. У политиков что-то не вижу таких проблем. Все бегают в своих костюмчиках. Ой всё, сейчас заведусь», — говорит мне Эмма, жительница городка Ньютон-Эйклифф на севере Англии.

Сам Ньютон-Эйклифф — примечательное место. Он был построен с нуля на месте череды военных заводов сразу после Второй мировой. Этот городок должен был стать символом новой послевоенной Великобритании — страны, которая обещала подняться из руин бомбежек и подарить своим жителям современную экономику и мощную систему социального обеспечения. На официальное открытие города приезжала даже королева Елизавета II — на тот момент молодая и энергичная женщина, недавно вступившая на трон.

Сегодня Ньютон-Эйклифф очень далек от той картинки, которую увидела королева в день открытия.

Среди выживших бизнесов: ломбард, четыре точки продажи фастфуда, четыре магазина, где торгуют скидочными товарами и еще четыре «благотворительных магазина» — они по низким ценам продают вещи, пожертвованные другими людьми, а прибыль идет на поддержание работы того или иного благотворительного фонда (например, местный фонд поддержки больных раком). От благополучия и процветания, которые царили тут в 1960–1970-х годах, остались только воспоминания местных старожилов.

«Народ работал на разных производствах, на химзаводе. Стабильная работа, хорошая зарплата. Потрясающее место для жизни было. Центр города был вообще великолепен. Лучшего места для жизни нельзя было и придумать. А сейчас? Верхушка все развалила», — вздыхает 68-летний Пол.

И на севере Англии в Ньютон-Эйклиффе, и в уэльском городке Бангор, и в шотландском местечке Форт-Уильям мои собеседники на улицах говорили об одном и том же: они разочарованы и в консерваторах, и в лейбористах. Это подтверждается и итогами выборов.

На бумаге все по-прежнему: власть делят две большие партии. На выборах 2024 года лейбористы уверенно взяли 411 мест, консерваторы получили 121 и ушли в оппозицию. Но за внешне обычной картинкой уже прячется новая реальность: вместе две главные партии собрали минимальное за сто лет число голосов. А в парламенте впервые с 1923 года оказалось более сотни депутатов от третьих сил — 117 человек, и это абсолютный рекорд для современной Британии.

«На этот раз вековое доминирование лейбористов и консерваторов, похоже, действительно подходит к концу», — написал после выборов Питер Келлнер, авторитетный британский политический аналитик и бывший президент британского центра опросов общественного мнения YouGov.

«И самая важная тенденция — это продолжающийся отток голосов от сил мейнстрима в сторону партий, которые раньше воспринимались как второстепенные», — добавляет он.

За последние два года эта тенденция только усилилась. 

А консерваторы теряют не только поддержку избирателей, но и членов своей партии. На конец февраля 2026 года из тори в «Реформ» перешли 26 бывших и действующих депутатов британского парламента. Еще более 60 политиков, которые номинировались от партии «Реформ» на последних муниципальных выборах, раньше были консерваторами.

Но вопрос теперь не в том, сколько у тори останется депутатов или насколько быстро упадет рейтинг Стармера. Вопрос — жива ли сама старая сделка: идея, что все страхи, конфликты и надежды страны должны помещаться в одну из двух партий. (Prospect)

И дело не в том, что эти люди перешли на сторону других партий (хотя некоторые и перешли), а в том, что гораздо меньше людей отождествляют себя с какой-либо партией.

Опросы, проведенные аналитическим центром «Исследования британских выборов», показывают, что число людей, голосующих за одну из двух основных партий Британии стабильно сокращается на протяжении уже нескольких лет. Более того, это процесс сопровождается сокращением числа тех, кто идентифицирует себя с лейбористами или консерваторами. Похоже, фраза «вы нас даже не представляете» становится реальной иллюстрацией взаимоотношений части электората и динозавров британской политики.

Первая трещина

Чтобы понять, как Британия оказалась в точке развала двухпартийной системы, нужно сделать пару шагов назад, в историю.

В 1950–60-х годах лейбористы и консерваторы безраздельно доминировали на политическом ландшафте страны. Обе силы легко набирали по 40 и более процентов на выборах. А политические предпочтения населения определялись просто. Все зависело от того, к какому социальному классу ты принадлежишь.

80% населения считали себя сторонниками одной из двух больших партий. Рабочие в большинстве голосовали за лейбористов, а белые воротнички и бизнес — за консерваторов.

И это разделение больше отражало социальные различия людей, чем разность их идеологических установок. Миллионы людей, в первую очередь мужчины, работали на крупных фабриках, в шахтах, на верфях и сталелитейных заводах. Большинство из них состояли в мощных профсоюзных организациях. Все эти люди десятилетиями были опорой лейбористов.

При этом, приходя к власти, и консерваторы, и лейбористы проводили довольно умеренную политику, не уводя реформы в крайности.

Но теперь этот мир исчез, экономика кардинально изменилась. Доля занятых в промышленности и строительстве упала с 40 до 15%. Для сравнения: в 1967 году на заводе British Steel («Британская металлургическая компания») работали почти 300 тысяч человек, а сейчас на единственном уцелевшем металлургическом заводе в Сканторпе трудится меньше трех тысяч сотрудников.

В 1960-е чуть больше 50% рабочих рук были заняты в сфере услуг, сейчас таких — более 80%. Изменилась и демография: в Британии сейчас работает примерно столько же женщин, сколько и мужчин. Членов профсоюзов стало вдвое меньше, и большинство из них трудятся либо в государственном секторе, либо в национализированных отраслях вроде энергетики и транспорта.

Всё это в первую очередь ударило по избирательной базе лейбористов. Но современность принесла проблемы и консерваторам. Они традиционно популярны у части электората, не имеющего высшее образование. Но если в начале 1960-х таких было большинство (только 4% вчерашних школьников шли в университеты), то теперь за университетским дипломом отправляется почти 40% выпускников. И эти выпускники в абсолютном большинстве (около 70%) голосуют за левые и прогрессивные партии: либеральных демократов, «зеленых», Шотландскую национальную партию (СНП) и так далее.

Подводя небольшой итог этого исторического экскурса: мир кардинально изменился, а с ним и политические предпочтения людей, которые раньше почти не задумываясь голосовали за лейбористов или консерваторов просто на основе своего положения в обществе. Согласно исследованиям, сейчас только 1 из 10 британцев уверенно отождествляет себя с одной из основных политических партий. В 1960-х таких было в пять раз больше. 

И первыми на эти перемены отреагировали именно представители небольших партий, которые постоянно ищут возможности «зацепить» новых избирателей.

Сейчас политические аналитики сходятся в том, что первый звоночек будущего большого сдвига прозвучал еще в 2010 году. Тогда Британия впервые за 36 лет получила так называемый «подвешенный парламент» — ситуацию, когда ни одна из партий не получает абсолютного большинства мест в палате общин. Консерваторы тогда победили, но для единоличного правления им не хватило 20 мест — пришлось идти на союз с либерал-демократами. Это было первым коалиционным правительством со времен Второй мировой войны. Тогда многие интерпретировали такой поворот как однократный сбой привычной системы. Но это оказалось не так.

Выборы 2015 года показали, что трещина двухпартийной системы становится все заметнее. Партия популиста Фараджа получила по стране более 12% голосов, но из-за особенностей британской избирательной системы практически не получила представительства в парламенте. В Шотландии больше всех голосов набрала СНП — крупнейшая политическая сила, выступающая за отделение от Британии и вступление в ЕС. Оба этих результата подчеркнули набиравший силу тренд: 

Точка невозврата

Существенный удар по двухпартийной системе нанес и Брекзит — всенародное голосование 2016 года о том, нужно ли Британии выходить из Евросоюза.

На бумаге вопрос звучал просто: остаться Британии в ЕС или уйти. Но вскоре стало ясно — речь идет не только о бюрократии или торговых правилах. Вокруг референдума разгорелись куда более глубокие споры: кто на самом деле принимает решения в стране, контролирует ли государство свои границы, можно ли доверять политикам, почему одним кажется, что глобализация открыла перед ними новые горизонты, а другие чувствуют, что потеряли работу, статус и чувство дома.

До референдума британская политика строилась вокруг привычного противостояния левых и правых. Лейбористы и консерваторы дискутировали о налогах, социальных гарантиях и роли государства. Но Брекзит привнес новую линию раскола — поддерживающие выход из ЕС против сторонников того, чтобы остаться. И эта дилемма расколола многие семьи, социальные группы и всю страну. Миллионы людей стали определять себя не как сторонники тори или лейбористов, а как те, кто проголосовал за Брекзит или хотел остаться в Евросоюзе.

Для старой двухпартийной системы это стало настоящим испытанием.

Лейбористы и консерваторы оказались расколоты внутри себя. В обеих партиях были как сторонники ЕС, так и убежденные сторонники выхода. В итоге политические споры шли не столько между партиями, сколько прямо внутри них.

Стараниями Найджела Фараджа для многих избирателей референдум стал не столько выбором по европейскому вопросу, сколько способом выразить недоверие и недовольство текущей политической элитой страны — и консерваторами, и лейбористами. Это дало новый толчок антиэлитным и антисистемным настроениям.

Брекзит ускорил оформление и других линий раздела общественных настроений: между молодыми и пожилыми, жителями больших городов и глубинки, выпускниками университетов и теми, у кого нет высшего образования, благополучными районами и регионами, где ощущается экономический спад. Брекзит вытащил эти темы из пабов и вывел их на уровень общенациональной дискуссии.

В итоге именно референдум о Брекзите стал тем моментом, когда двухпартийная система Британии начала давать сбой не только в политических штабах, но и в головах самих избирателей. Раньше можно было ворчать на политиков, но по-прежнему считать себя сторонником тори или лейбористом. После Брекзита для многих гораздо важнее стало другое: какую сторону ты выбрал в большом политическом и культурном споре: оставаться с Европой или идти «особым» британским путем.

И разница между этими двумя лагерями оказалась минимальной. За выход проголосовали свыше 17 миллионов человек, за сохранение членства — чуть больше 16 миллионов.

«Основы традиционной системы исчезли, они подорваны. Принадлежность к социальному классу больше не определяет политический выбор. Политика стала многовекторной», — пояснял в интервью газете «Гардиан» профессор Джон Кертис, старший научный сотрудник Национального центра социальных исследований.

В 2025 году этот центр опубликовал результаты глубинного исследования, которое показало кардинальные перемены в электоральном поведении британцев. Аналитики пришли к выводу, что сейчас политические предпочтения в первую очередь зависят от возраста и уровня образования человека, а не от его социального класса.

«Наша политическая жизнь больше не сводится к противостоянию левых и правых, и Брекзит только ускорил этот процесс, — резюмирует Кертис. — Теперь у нас есть второе измерение, которое всегда присутствовало в определенной степени, но теперь имеет гораздо большее значение. И это, по сути, культурные войны, это социальные либералы против консерваторов, это либертарианцы против сторонников авторитаризма».

Как консерваторы выиграли выборы, но проиграли свою партию

Вернемся к цифрам. Статистика говорит нам, что последние 15 лет британской политики прошли при абсолютном доминировании консерваторов. Они в очередной раз пришли к власти в 2010-м и держались у руля аж до 2024-го. Они провели страну через экономический кризис, референдум по Брекзиту, сам процесс выхода из ЕС и ковид. Одни назовут это эпохой тотального доминирования тори. Другие — долгой проходкой к самоуничтожению. И те, и другие будут правы.

Дэвид Кэмерон привел тори к власти после поражения партии аж в трех выборных циклах (с 1997 по 2005 год). Он хотел не просто вернуть консерваторов к власти, но обновить их имидж. 

Именно при Кэмероне в Британии разрешили официально заключать однополые браки. И часть однопартийцев премьеру это так и не простила. Кэмерон пытался переизобрести консерваторов как большую, открытую коалицию для нового среднего класса.

Однако все это время в воздухе висел вопрос о будущем Британии в Евросоюзе. Для многих консерваторов разговор об отношениях с Европой был отнюдь не второстепенным. К середине 2010-х в Британии начала расти популярность партии ЮКИП. Эта партия и особенно ее лидер Найджел Фарадж стал постепенно «откусывать» у тори голоса самой правой части электората. Евроскептики во главе с Фараджем настаивали: пора вернуть стране контроль над законами и границами и перестать подчиняться указаниям Брюсселя. Успешно выиграв общенациональные выборы в 2015 году, Кэмерон решил раз и навсегда закрыть европейскую тему и упрочить положение консерваторов, объявив референдум. Он был уверен, что сможет легко убедить избирателей проголосовать за сохранение членства в ЕС. Вместо легкой прогулки и триумфа Кэмерон получил мощнейший кризис и ушел со своего поста.

Его сменщица — Тереза Мэй — оказалась зажата между двумя противоборствующими лагерями внутри самой партии. Одни требовали жесткого разрыва с ЕС и скорейшего выхода, другие боялись экономических последствий, третьи просто хотели, чтобы кризис закончился. В итоге именно Мэй и стала символом этого политического тупика.

На этой волне Борис Джонсон сумел сделать то, что не получилось у Мэй: превратить усталость от кризиса в энергию перемен. Его популистские лозунги и обещание «завершить Брекзит» дали избирателю простую эмоциональную разрядку. На выборах 2019 года консерваторы получили более 43% голосов.

Консерваторы заигрывали с националистическими идеями, удачно апеллировали к чувствам жителей провинции и «синих воротничков». Казалось, что консерваторы стали и партией собственников, и голосом провинции. За них голосовали и сторонники власти, и протестный электорат. Но в долгосрочной перспективе это оказалось ловушкой. Такая широкая аудитория получилась слишком пестрой, а ее интересы — часто противоречивыми.

Пока всех объединяла идея завершения Брекзита, коалиция работала. Но как только выход из ЕС был завершен и драма сменилась на будни, стало ясно: под крышей одной партии собрались люди с прямо противоположными устремлениями и ожиданиями. Одна часть электората ждала от новых тори жесткой борьбы с мигрантами и либералами, а другая, напротив, — спокойной жизни без новых политических драм и предсказуемого развития экономики. Удержать такую разношерстную публику оказалось куда сложнее, чем просто выиграть выборы.

А потом случился «Партгейт» — скандал вокруг череды вечеринок, которые Борис Джонсон и его подчиненные проводили на Даунинг-стрит в момент, когда вся страна сидела на строжайшем ковидном карантине. Многие семьи неделями не могли увидеть друг друга, а некоторые пациенты умирали от ковида в одиночестве (рядом мог быть только медперсонал): следуя указаниям правительства, больницы не разрешали навещать тяжелобольных. Ограничения накладывали даже на проведение похорон. В этот момент сотрудники правительства успешно нарушали все эти правила и распивали на работе вино, закусывая сыром.

После «партгейта» консерваторы лишились доверия огромного числа избирателей. Пока власть требовала от обычных людей дисциплины, терпения и жертв, сами чиновники жили совершенно по другим правилам.

Все это происходило на фоне нарастающих экономических проблем: слабый рост доходов бюджета, стагнация, плохая динамика зарплат. Постепенно все больше и больше людей хотели видеть у руля страны не очередного «эффективного менеджера», а того, кто обещал сломать надоевшую систему и устроить стране встряску.

И встряска действительно произошла, только совсем не так, как ожидали консерваторы или их избиратели. После Джонсона пост премьера заняла Лиз Трасс. Одним из первых решений ее кабинета была публикация плана восстановления британской экономики. Документ подразумевал ряд радикальных экономических реформ и колоссальные дополнительные расходы бюджета (на общую сумму в четверть триллиона фунтов).

Чтобы предотвратить системный кризис, выручить правительство и спасти пенсионные фонды, регулятор включил печатный станок на полную мощность. Но удержать рейтинги консерваторов от обвала при этом было уже невозможно. Букмекеры начали активно принимать ставки на то, как быстро однопартийцы Трасс заставят ее уйти в отставку. Журнал «Экономист» в аналитической колонке даже сравнил активность Трасс на посту премьера со сроком годности упаковки зеленого салата. Бульварная газета Daily Star пошла еще дальше и организовала онлайн-голосование и видеотрансляцию под заголовком: «Кто проживет дольше — Лиз Трас на посту премьера или купленный в магазине кочан салата латук?» Еще до того, как листья салата увяли, Трасс объявила о своей отставке. Она была на посту премьера всего 44 дня — самый короткий срок в истории страны. По сути, Трасс умудрилась спровоцировать экономическое и политическое торнадо всего за семь дней пребывания у власти, потому что на первые две недели ее премьерства пришлась смерть королевы Елизаветы II и последовавший за этим обязательный десятидневный траур — то есть фактически полное затишье в политической жизни страны.

Сменщик Трас — Риши Сунак — обещал вернуть партии спокойствие, порядок и управляемость. В какой-то степени это удалось: при Сунаке не было ни громких политических скандалов, ни новых бюджетных катастроф. Но этого было уже недостаточно.

«Недавние потрясения внутри Консервативной партии существенно осложнили управление страной, подорвали доверие к политике и нарушили нормальную работу правительства», — отмечала политолог Анна Уайт.

Сунак унаследовал от предшественников пошатнувшуюся экономику, партию, измотанную скандалами, и государственную систему, которая теперь двигалась от одного кризиса к другому. Работники транспортного сектора постоянно бастовали, обездвиживая части страны, система здравоохранения сбоила, работая на грани краха, а нерешенный вопрос нелегальной миграции провоцировал все новые и новые локальные скандалы. В итоге Сунак так и не смог вернуть консерваторам образ партии, которая умеет управлять экономикой в интересах бизнеса. Не вернулось и доверие избирателей.

Парламентские выборы 2024 года обернулись для тори предсказуемым поражением: консерваторы потеряли 244 места и сохранили лишь 121 мандат в палате общин. Но самое интересное — не в самом поражении, а в том, как изменилось поведение избирателей. Голоса консерваторов ушли и к более левым партиям (лейбористам и либдемам), и к более правой («Реформ»).

Выборы 2024 года показали: кризис консерваторов — это уже не очередная смена власти в двухпартийной системе, а признак глубокой трещины между обществом и всего старого политического уклада. Победа лейбористов тогда стала лишь очередной иллюстрацией того, что прежние правила больше не работают.

Несостоявшийся триумф

Формально 2024 год стал триумфом лейбористов. 411 мест в парламенте, возвращение на Даунинг-стрит после 14 лет в оппозиции. Но дьявол, как всегда, кроется в деталях. Если закопаться в цифры чуть глубже, выясняется, что лейбористы получили власть и большинство в парламенте, набрав в сумме по стране меньше 35% голосов. А явка на тех выборах была самой низкой за последние 20 лет.

Иными словами: 

Яркий пример — история с субсидией на отопление для пенсионеров в зимний период. Раньше выплату автоматически получали почти все люди пенсионного возраста в Англии и Уэльсе. Летом 2024 года правительство Стармера постановило выдавать субсидию лишь наименее обеспеченным и возрастным пенсионерам. В итоге число получателей льготы сократилось в 10 раз: с 10,6 млн до 1,3 млн.

Люди были возмущены: лейбористы, которые шли во власть под лозунгом перемен, практически первым росчерком пера сократили помощь одной из самых уязвимых категорий населения. Реакция последовала незамедлительно. Однопартийцы Стармера стали быстро проигрывать на муниципальных выборах, но премьер не спешил отменять непопулярное решение. Через год — под давлением и со стороны общественности, и со стороны части однопартийцев — кабинет министров все-таки откатил решение назад, вернув субсидию примерно 9 млн пенсионеров. С экономической точки зрения Стармер вернулся в ту же точку, с которой начал, но при этом растерял огромный кредит доверия.

Еще большим испытанием для лейбористов стал скандал с назначением Питера Мандельсона на пост посла Британии в США. Мандельсон — не просто очередной политик. Бывший еврокомиссар и доверенное лицо Тони Блэра, он десятилетиями был частью британской власти. Еще в 1980-е годы его прозвали «Князем тьмы» за виртуозное владение закулисными интригами. Мандельсон умудрялся сохранять влияние и при лейбористах, и при консерваторах. Но это хорошо известная сторона его личности и карьеры.

А вот тесные связи Мандельсона с осужденным за педофилию американским финансистом Джеффри Эпштейном долго оставались для общественности в тени. В 2024-м — в момент, когда скандал с Эпштейном уже набрал обороты, — Стармер решил назначить Мандельсона главой дипмиссии Британии в США.

Посол в США — это не просто чиновник, это человек, через которого Лондон ежедневно держит связь со своим главным союзником по безопасности, экономике и глобальной политике. Опыт и умения «Князя тьмы» тут были весьма кстати.

Но вышла незадача. В 2025 году Минюст США обнародовал тысячи файлов Эпштейна, из которых выяснилось, что Мандельсон всячески поддерживал финансиста. Более того, он ставил под сомнение справедливость приговора Эпштейну и считал, что решение должно быть пересмотрено.

Мандельсон заявил, что его не так поняли. А Стармер не стал спешить с отставкой «князя», несмотря на его подмоченную репутацию.

В феврале 2026 года наступила развязка. Из новой партии опубликованных писем стало известно, что Эпштейн переводил Мандельсону крупные денежные транши. А британец, в свою очередь, будучи министром по делам бизнеса, передавал финансисту закрытую государственную информацию, способную повлиять на рыночные торги.

«Я сожалею о его назначении. Если бы я знал тогда то, что знаю сейчас, он никогда бы не оказался в правительстве», — извинялся Стармер в палате общин.

Но было уже поздно. Рейтинг премьера продолжил падение. А общественный скандал стремительно перерос во внутрипартийный бунт. Несколько видных политиков потребовали отставки премьера. Стармер усидел на своем посту, но дело Мандельсона, кажется, нанесло финальный удар по его политическому образу «иного» — политика и лидера, якобы принципиально отличного от предшественников.

Стармер, а с ним и партия лейбористов, обещали обществу постепенные перемены к лучшему, компетентное и безупречно чистое управление как альтернативу многочисленным кризисам консерваторов. Но в итоге они стали совершать те же ошибки, что и их предшественники: приверженность двойным стандартам, некоторая степень политического кумовства и предпочтение простой политической выгоде, а не сложным, но морально безупречным решениям.

При этом даже близкие соратники Стармера называют его человеком простым и не слишком дальновидным. В книге Get In, посвященной приходу к власти лейбористов, его собственные советники отпускают в адрес Стармера колкие шутки.

Например, они сравнивают Стармера с ребенком, усевшимся в кабину ветки метро DLR в восточном Лондоне. Составы этой ветки ездят без водителя, ими управляет компьютер. Однако во многих вагонах есть наклейки, имитирующие панель управления поездом. Таким образом, ребенок, сидящий в поезде, нажимает на кнопки и воображает, что поезд подчиняется ему, в то время как на самом деле состав просто идет по заранее введенной программе. И эта программа все меньше нравится британцам.

Консерваторы и лейбористы все еще позиционируют себя как непримиримые соперники. Но миллионы британцев все чаще воспринимают их как две части одной и той же машины.

«Они стали совместными хранителями Вестминстерской системы, которая перестала работать для многих людей», — резюмирует этот взгляд обозреватель газеты «Гардиан» Рафаэль Бер.

Что вырастает на руинах старого порядка?

Но пока старые партии теряют доверие, свежие объединения его находят. Либдемы усиливаются на юге Англии, где десятилетиями безраздельно главенствовали тори. «Зеленые» набирают популярность среди молодых и образованных избирателей в крупных городах. Все чаще успеха на местных выборах добиваются и внепартийные независимые кандидаты.

Но успешнее всех продвигается партия Найджела Фараджа «Реформ». Раздавая популистские обещания, она завоевывает все больше и больше мест в муниципальных советах. Сила Фараджа — в умении ответить на переживания электората простыми и понятными историями. 

Британская политика сейчас переживает момент, когда традиционные партии никуда не исчезли, но уже не кажутся очевидным выбором для избирателей. По данным соцопросов, уровень доверия к политикам сейчас находится на историческом минимуме. И лучше всего это видно на уровне местного самоуправления.

Раньше большинство мест в муниципальных советах получала одна из двух крупных партий. Сейчас картина прямо противоположная. В большинстве местных органов по стране нет единоличного лидерства какой-то партии. Депутатам приходится договариваться и вступать во временные союзы. Аналитики уже говорят, что Британия вступает в эпоху «семипартийщины» — когда уже семь более мелких, а не две крупные партии будут определять политическую жизнь страны.

Но тут политические реалии «на земле» натыкаются на особенности избирательной системы Великобритании. По правилам, в каждом избирательном округе выигрывает тот, кто набрал больше остальных — даже если разрыв минимален. А общее распределение голосов по стране на число мест в парламенте не влияет. Такая система приводит к тому, что новые или небольшие партии раньше редко добивались успеха, а власть так и переходила между консерваторами и лейбористами.

Но теперь разочарованное в «традиционных» партиях общество начало адаптироваться и к этой особенности. По мере роста популярности альтернативных партий люди все чаще стали прибегать к тому, что политологи называют «тактическое голосование». Теперь избиратель часто голосует не за свою любимую партию, а за тех, кто в данном округе имеет больше шансов победить самого нелюбимого кандидата. Того, кого человек точно не хочет видеть во власти.

Это явление стало настолько распространенным, что ведущий центр опросов общественного мнения YouGov вынужден был изменить свою методику еженедельных исследований. Людям теперь задают не один, а два вопроса: как человек проголосовал бы на всеобщих выборах вообще; и как бы он проголосовал конкретно, если бы думал о результатах выборов именно в своем округе.

Все последние замеры общественного мнения показывают уверенное лидерство партии «Реформ». По разным версиям ее поддерживают от 25 до 30% населения. Наиболее интересная картина вырисовывается в опросе YouGov, который учитывает влияние «тактического голосования». Там лейбористы и консерваторы борются даже не за вторую, а за третью строчку рейтинга («Реформ» — 25%, «Зеленые» — 19%, а лейбористы и тори — по 17%).

При таком раскладе закат двух основных партий Британии — это не их резкое исчезновение, а медленный и болезненный процесс потери монополии на определение будущего страны. Да, и лейбористы, и тори все еще способны выигрывать выборы, занимать сотни мест в палате общин и формировать правительства. Но теперь они уже не кажутся единственными, кто будет влиять на будущее Британии. Вот только для двух партий-мастодонтов, которые столетиями жили именно такой уверенностью, возможно, именно это и есть настоящая политическая смерть.

Маргарита Кровельщикова