Смех-культура как протест

Эрих Хонеккер приходит на работу, видит солнце и говорит:

— Доброе утро, солнышко!

— Доброе утро, дорогой Эрих! — отвечает солнце.

В полдень Хонеккер подходит к окну, снова видит солнце и говорит:

— Добрый день, солнышко!

— Добрый день, дорогой Эрих! — отвечает солнце.

Вечером Хонеккер, уходя с работы, снова видит солнце в окне и говорит:

— Добрый вечер, солнышко!

В ответ молчание. Хонеккер переспрашивает:

— Добрый вечер, солнышко! Почему ты не отвечаешь?

— Иди ты к черту, я уже на Западе! — отвечает солнце.

(Старый анекдот про генерального секретаря Социалистической единой партии Германии Эриха Хонеккера, уже окончательно увековеченный на граффити на Берлинской стене своим поцелуем с Брежневым.)

В детстве я очень любил рассказывать анекдоты, а поскольку анекдотов знал я мало, то окружающим от меня доставалось: мог десятки раз рассказывать один и тот же — иногда даже подряд, без перерыва.

Анекдот — классная фольклорная форма, в нем есть и злободневность, и перформативность, и даже литературность. Мой ближайший друг детства совершенно не понимал этот жанр. Каждый раз, как я заканчивал рассказывать, он смеялся, а потом спрашивал: «А дальше что было?» И приходилось выдумывать какую-то скучную развязку сюжета. 

Вот так и в анекдоте про солнышко и Хонеккера. Шутка, игра — это увеличение смысловых пластов, и пространственное «запад» становится политическим. Слово раздваивается на наших глазах, а в зазоре между двумя неотличимыми, но разными словами и рождается смех. Точнее, в этом самом зазоре рождается «странное», а из него уже может родиться смех, страх или еще какая-то эмоция. В этом отношении триллер не очень-то отличается от комедии, механика у них одна. А анекдот почти неотличим от страшилок, которые рассказывают на ночь старшие в детском лагере. Однако смех сильнее страха, не зря у Джоан Роулинг победить страшного боггарта можно, представив его смешным.

Исторически в искусстве комедия относится к низкому жанру, близкому к площадному искусству. Высокий штиль у Ломоносова — это оды, героические поэмы, трагедии, ораторские речи, то есть что-то эпическое, большое, историческое. В шутке же важен вот этот зазор смыслов — чем менее ситуативная шутка, тем больше должен быть зазор. Самая эпическая, масштабная «шутка» — это карнавал, где не просто разделяется одно слово на два смысла, как в примитивнейших каламбурах, которые принято избегать в литературной речи. Карнавал — это масштабное выворачивание смысла наизнанку. Философ Михаил Михайлович Бахтин, который ввел термин «карнавализация» в академический обиход, писал в одной из главных своих книг «Проблемы поэтики Достоевского»:

То есть самые закостенело сакрализованные основы нашего общества не просто подвергаются сомнению, но на один день разрушаются, переворачиваются: раб становится царем, а царь — рабом. Бахтин пишет, что «ведущим карнавальным действом является шутовское увенчание и последующее развенчание карнавального короля», а где-то еще избирали шутовских священников, епископов и пап. В шутке, в карнавале, в смехе заложена революция, анархия, поэтому они так страшны для любой недемократической власти.

Я пишу это в годы, когда комиков сажают, высылают, преследуют. Я пишу это в век, который начался с закрытия программы «Куклы» на НТВ — что это было, как не карнавал. И карнавальность страшна — страшна не тем, что мы смеемся над альтернативной реальностью, где все перевернуто, но тем, что альтернативная реальность смеется над нами: у нее ли это все перевернуто или у нас самих? Шутка для одних оказывается пионерской лагерной страшилкой для других.

Странность, которая лежит в основе шутки, составляет не только литературу, не только искусство, но и вообще человеческую мысль. Со странности начался русский формализм («остранение» Виктора Шкловского — это неграмотно написанное слово «остраннение, то есть «делание вещи странной»), а из формализма, пусть и осужденного тогдашней властью, растут структурализм и постструктурализм, то есть, несколько огрубляя, вся гуманитарная наука XX века. Потому что представление чего-либо как странного — это попытка выйти из закостеневшего, то есть попытка осмыслить. Движение мысли странно, и причина ее — странность. Странны футуристы, обэриуты, странен Мандельштам, странно читать Рубинштейна, Пригова, а если посмотреть по-настоящему, то странен и Пушкин, а страннее Толстого вообще сложно кого-то представить.

Свою первую монографию М.М. Бахтин окончил в июне 1929 года, через полгода после разгрома кружка «Воскресенье», занимающегося сохранением христианской культуры, где состояли сам Бахтин и его брат. Философа отправили в ссылку в Кустанай. Монографию «Проблемы поэтики Достоевского» он еще успел издать, но с 1930 по 1963 год, кроме трех незначительных газетных заметок, не печатался. И был реабилитирован только уже в старости. Смех, по идее Бахтина, освобождает, дает новое рождение. В книге «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» он пишет: 

По Бахтину, в смехе заложена смена: карнавал находится между жизнью и смертью. Поэтому такой странной и веселой выглядит Масленица, когда люди уже подталкивают зиму уходить поскорее, а День дурака, наоборот, — призыв весны разойтись во всю мощь. Смехом, карнавалом люди переключают застывший холод на новую жизнь в природе, а значит, и у них самих.

А потому карнавал так важен на исходе зимы, как освобождение от заморозков. А потому анекдот стал важнейшей частью позднесоветской культуры — как освобождение от политической несвободы, от бессмыслицы окружающего мира. Смех — взрыв анархии, переворачивающий все с ног на голову. Он объединяет, защищает, разрушает неравенство и несправедливость. Поэтому власть чувствует опасность в смехе. Поэтому так важно смеяться.